Искусство оставлять шрамы

Понимание. 3 часть

Tue, 15 Nov 2005 21:59:33 GMT

Было единственное доступное средство хоть как-то избавиться от невыносимой боли в колене – верховая езда. Был только один человек, способный разделить его увлечение в их узком неприятном кругу – Беллатрикс. Они дезаппарировали вместе, и появились неподалёку от небольшой фермы. Без всяких разговоров с хозяином Люциус оседлал скакуна, и вскочил в седло. Некому было его остановить. Барьеры были стёрты. На всю семью фермера он потратил только восемь слов. И Люций не жалел. Это было так прекрасно – убивать словами, по два на каждого. Не делая лишних движений, не заглядывая в зрачки, не прикасаясь к умирающей плоти. Пройти по трупам, не коснувшись ни тел, ни их грязной крови. Без сомнения грязной. Грязной, потому что ОН так решил. Быстрее, быстрее, вскачь, через поле, под дождём.

На лице Беллатрикс затвердела ухмылка. Она только раз произнесла изумительно светским тоном: «Как я погляжу, ты сегодня платишь, Люций».

О, да. Платил он. Щедро платил. Кровью, жизнью, чистотой. Мантия, выпачканная в этой крови, его больше не волновала. Жизнь, которую он отнял у кого-то – тоже. Ребёнок, одетый в одну только кофточку, с неестественно вывернутой ногой, лежащий подле матери, вылетел из памяти, как только ветер завыл в ушах, и двое понеслись галопом через поле, под дождём.

Люций уже опустошил половину бутыли. Он только сейчас понял. Не это было главное. Он платил СВОЕЙ кровью, которая заклеймена, которая прольётся на алтарь этой войны. Он платил СВОЕЙ жизнью, которая была подчинена теперь этой идее, этому человеку, этому пути. Он платил СВОЕЙ чистотой, которая была опорочена, втоптана в грязь, туда же, где было место той крови, пролитой во имя той идеи.

Почему Беллатрикс так понимала его? Он сам не знал, почему именно ей он шепнул на ухо предложение такой прогулки. Наверное, она была единственной из всех, кто был способен поддержать его, кто видел произошедшее не снаружи Люциуса Малфоя, а изнутри. Она помнила его «солнцем». Она знала, что означало всё произошедшее для него, для его мира. А ещё она умела слушать. Слушать не слова, а стук сердца. Слышать биение пульса на расстоянии, слышать скрип механизма саморазрушения, который она запустила в себе много раньше него, различать поломку. Белла много знала, и молчала. Её немую поддержку он ощущал даже тогда, когда её не было рядом. Белла просто была.

Когда они достигли поместья, время близилось к утру. Оба промокли до нитки, но ничуть не устали. Дождь всё не кончался. Пока миссис Лестранж, занимаясь совершенно бесполезным делом, выжимала мантию, Люций придерживал загнанных лошадей, улыбавшихся ему страшной улыбкой.

- Знаешь, Люций, мне тоже было нелегко в первый раз. – Женщина сплюнула на землю и прекратила попытки высушиться.

Малфой засмеялся. Своим звонким гортанным смехом, похожим на звон серебряной посуды.

- Ты о чём, Белл? Я хорошо помню твой первый раз.

Беллатрикс пропустила пошлый намёк мимо ушей и продолжила:

- Ты ошибаешься. Первое убийство я совершила в 16 лет.

Люций обернулся к ней. Её лицо было всё так же охвачено белой немотой, но оба пожирателя знали лица, не маски. Он почувствовал, как она улыбается.

- Ты выучила «аваду кедавру» в 16-ть? Прости, не верю.

- Конечно нет, принц, - Она всегда так звала его, когда разговор затрагивал прошлое, вероятно, по старой памяти, - Есть не мало иных способов, и сегодня ты в этом убедился.

Люций сглотнул. Ему хотелось бы верить, что маскарад скрыл его жест, но старая подруга видела его лицо точно так же, как он мог видеть её.

- И как же ты убила? - притворно безразлично продолжил Люций, отвернувшись к лошадям. В спину ветер вкупе со снегом принёс ему ответ.

- А тем самым подарком Люций, которым мой муж так мечтал очаровать меня насмерть.

Последняя капля упала на весы рассудка, нервы сдали, и Люциус запрокинув голову, засмеялся в небо. Дождь ласково избавил Малфоя от капюшона, показав бездонной тёмно серой тверди, счастливой в своей глухоте, совершенство форм обезличивания убийцы.

Белла мечтательно продолжала.

- Я провела волшебную замену позвоночного столба на хрупкий, но такой опасный цветок, – Её глаза горели во тьме маленькими звёздами, готовыми поглотить свет и взорваться. – Это были лучшие ножны для такого подарка.

Они постояли ещё немного. Мерзость падала сверху, на непокрытые головы, на закрытые лица…

- Пойдём в дом, - наконец предложил мужчина.

- Нет. Не хочу тревожить сестру понапрасну. К тому же тебе нужно побыть одному, я знаю.

Белла едва заметно покачала головой. Насмешка отразилась во всей её позе. Насмешка не над ним – над собой. И сожаление. Он понимал, чего ей стоило возвращаться к этому человеку, но он так же знал, что она была железной. Твёрже любого из них. И не зря взошла так высоко.

- Что ж, тогда до встречи. – Принц пожал плечами.

Женщина приготовилась к аппарации.

- И, Белла…

- Что, принц.

Беловолосый бог оглядел её, и ещё раз вспомнил тот жар, что когда-то охватывал тело при одном взгляде на это совершенство.

- Не позволяй ему.

- Не позволю, принц. Можешь быть уверен. – Она чуть подняла правую руку, готовая к перемещению, но в этом жесте не было ничего случайного: перстень Лорда сверкнул в лучах фонаря. «Да, это безделушка удержит Лестранжа от необдуманных действий. Ему никогда не парить так высоко, как этой чёрной птице».

Не успела эта мысль оформиться, как женщина исчезла и забрала её с собой. Принц выдохнул, перестав быть принцем, и решительно направился в дом.

***

Когда Нарцисса осмелилась заглянуть в библиотеку, было раннее утро. Первый зал был пуст и холоден. Её осторожные шаги будили книги, и женщине казалось, словно бы шелест страниц сопровождает каждое её движение.

Она нашла мужа во втором зале. Люциус развалился в кресле и молча смотрел в оконный проём на занимающуюся зарю. Перед ним на столике лежало около семи книг, на стопке которых возвышалась пустая бутыль из-под виски. Вторую, уже полупустую, светловолосый ангел держал своими тонкими жилистыми пальцами за горло, из которого систематически вытягивал золотистую субстанцию, так жадно, запрокидывая голову и устремляясь потемневшим челом в потолок. Крылья… если бы они у него были, то непременно повисли бы, печально подметая красный ковёр. Он так и не переоделся: всё та же рубашка, покрытая кровавыми разводами, всё те же грязные сапоги. Нарцисса замерла в проёме двери, любуясь и пугаясь.

- Зачем ты пришла? – Голос был невозмутимым, сознание – чистым и ясным. Даже в этой предрассветной полутьме он различил её силуэт.

Вместо ответа, леди медленно подошла к нему и, не смотря на страх, ласково заплела руки венком на его плечах. Люций вздрогнул, но не оттолкнул.

Он чувствовал себя ребёнком. Беззащитным и не любимым. Ему некому было сказать о своих чувствах. Кому? Кто поймёт его? Пожиратели? Он не имеет права потерять своё положение в этом кругу. Министерские коллеги? О, Люциус не желал примерять азкабанскую форму. Мать? Отец? Нет, это равносильно признанию себя недостойным своего имени. У него оставалась только она. И эти руки, обвивающие его плечи. Он ещё раз оглядел себя: в кого он превратился? Как она может простить ему это?

И он заплакал. Люциус Малфой заплакал.

Нарцисса, сама ещё совершеннейшая девочка, вглядывалась в этого мужчину, точно в небо, неизменно высокое, непостижимое, но полное неожиданностей и гармонии. Она держала на своих плечах это небо, не позволяя ему рухнуть вниз.

- Не надо. Ты уже выбрал свой путь.

Люциус посмотрел ей в глаза. Ребёнок. Ребёнок, ищущий тепла.

- А я выбрала свой. Потому что твой путь – мой путь. Где будешь ты, Гай – там буду и я, Гайя. Не жалей о сделанном. Не жалей о несделанном. Не жалей.

Эти слова обрушили стены льда в его душе, и Люциус первый раз почувствовал совершенную необходимость обнять эту женщину.

Под первыми лучами рассвета, Нарцисса разглядывала Люциуса. Первые серебряные пряди струились в волосах ангела. И тусклое ноябрьское солнце взошло. Но было уже другое.

...

Tue, 15 Nov 2005 21:57:19 GMT

Он вошёл тихо, небрежно бросил плащ домовому эльфу, тяжело повёл головой и рухнул в кресло, не снимая мокрой мантии и сапог. Ему казалось, что это была худшая ночь в его жизни. Люциус не сразу заметил жену, беззлобной тенью стоявшей у лестницы. Они обменялись долгим взглядом, она – напряжённым, он – бесконечно усталым. Тусклые блики от свечей высветили её осунувшееся за бессонную ночь, даже сейчас прекрасное, лицо. «Она уже переоделась ко сну», мелькнуло в его сознании. Он сразу понял, что она ждала его. Лорду Малфою стало немного не по себе от этой горечи, застывшей в глазах, от беспокойства, которое выдавала её поза. Он знал, что Нарцисса хочет подойти ближе, он знал, что не решается, он знал, почему. Из тьмы прозвучал вопрос:

- Почему так поздно?

Ни приветствий, ни фальшивой улыбки. Люций посмотрел на неё как в первый раз. Красивая. Красивая и тоже усталая. Как же она его бесит. Нет. Его бесит не она. Не её присутствие в доме, в его жизни. Ему нечем оправдаться. Он сейчас слаб. Она не должна его видеть. Как же не хочется подниматься и уходить… уснуть бы прямо здесь, закрыть глаза и уснуть. Нельзя. Будут сниться кошмары. Он должен встать и уйти.

- Что случилось?

Она необычайно бледна. Руки дрожат.

- Я устал. Поговорим завтра.

С этими словами, он отделился от кресла и сделал шаг в сторону лестницы. Она вздрогнула, но глаз не отвела.

«Настоящая Блэк».

Когда он подошёл к лестнице, Нарцисса всё так же стояла, чуть облокотившись на перила. Люциус готов был поклясться, что у неё дрожали губы, но когда подошёл ближе, увидел абсолютно спокойное лицо. Не дрогнул ни один нерв. Холодная. Спокойная. Безразличная.

«Настоящая Малфой».

С лица стекала вода, с волос и с рубашки тоже. Должно быть, с него натекло уже море. Ткань неприятно липла к телу. И было холодно. Хотя, казалось, что холоднее, чем ТОГДА уже не будет.

Он стал подниматься по лестнице, каждый шаг давался с трудом, предательски дрожали колени. «Скорее бы уже кончилась эта лестница, Гриндевальд её задери!»

- Ты голоден?

Голос, откуда-то снизу. Голоден ли он? Это что, и правда ВСЁ, что её интересует?

- Нет.

- Я прикажу эльфам принести тебе сухую мантию.

- Нет.

- Ты простынешь.

- Нет.

- Ты мало спишь последнее время…

- Нарцисса… - его лицо было спокойным, и только глаза сверкнули сталью, точным уколом нанося удар. – Иди спать.

Молчание снова воцарилось в пустом доме. Только стук маятников и холод. Холод, даже не смотря на камин, несмотря на то, что здесь безопасно, что это его убежище, где он может никого не опасаться.

Лицо женщины приобрело сероватый оттенок. Не шелохнулся даже волос. Люциус восхитился, это восхищение пробилось даже сквозь пелену гнева, и боли в колене.

- Люциус.

- Нарцисса?

Она медленно, не сводя взгляда с его лица, поднималась по лестнице. С каждым её шагом он всё острее ощущал себя загнанным зверем, раненным зверем. Он раньше не мог себе представить, что эта воздушная девочка может подарить ему такую гамму неприятных ощущений. Она остановилась за две ступеньки от него и посмотрела вниз. Там, где он ступал, оставались грязные отпечатки сапог. По красной ковровой дорожке расплывались мокрые пятна, в свете свечей предстающие пятнами крови. Люций посмотрел на ступени, его взгляд тяжело перетёк на своё одеяние.

Женщина дёрнулась, оступилась и непременно бы упала, если бы Люций не подхватил её вовремя. Её огромные глаза, и без того занимающие половину лица, расширились, в них стоял ужас. Она не знала, что делать, не в силах его оттолкнуть, не в силах что-то сказать, не в силах его обнять, не в силах понять, не в силах простить.

Люциус Абрахас Малфой отстранил свою супругу от себя, предварительно приведя её в устойчивое положение, не медля ни секунды, спустился в холл, и вышел в библиотеку.

Нарцисса Малфой недвижно смотрела ему в след. По кружевному пеньюару расплывались красные пятна.

***

Ему не доводилось марать руки в крови. Ничьей. Жестокость была его второй натурой, но никогда ему не приходила в голову мысль о том, что он способен убить. Получая метку, он старался не думать о её минусах – только о плюсах. Внутренне он ощущал, что однажды по слову человека, наделившего его запретными знаниями, придётся переступать некие грани, но не понимал, что так скоро, и какие.

Люциус пересёк по диагонали первый библиотечный зал, остановился у двери во второй, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, унять нервную дрожь в руках, вернуть спокойствие в сердце. Он разбудил все книги и переполошил всю пыль на фолиантах, пока искал то, в чём сможет забыться. Он подарил отпечаток своих новых сапог каждому сантиметру старого паркета. Он знал – его не будут беспокоить: библиотека в Малфой Меноре была местом уединённых размышлений, своеобразной магической кельей, наполненной ворохом древних манускриптов и толщами пожелтевшего пергамента.

Близилось утро, но для Лорда Малфоя время остановилось во втором часу этой роковой ночи. Переходя от стеллажа к стеллажу, мужчина замирал в раздумьях, поднимал глаза вверх, встряхивал золотом волос, точно отгоняя кошмары, и целенаправленно погружал аристократические кисти в прожорливую полку, позволяя своим цепким пальцам щекотать кожаные корешки.

Незнакомцу могло показаться, что выбор терзает хозяина дома. Что же ему предпочесть? Вот тот манускрипт 13 века, почти рассыпающийся в ладонях, или вот ту книгу, в новой обложке, чьи-то стихи или проза? А может новый журнал для записи? Нет. Люций вспоминал лицо своей первой жертвы. В этой светлой голове звучал набат приговора, а кровь перекатывалась в висках стальными шарами.

Как же так? Он не раз видел, как Беллатрикс убивала. Она не гнушалась вырвать вену ногтями, или свернуть шею. Он давно уже понял, что убийство для неё – удовольствие, наслаждение. Смотрела ли она когда-нибудь в застывшие глаза своей жертвы? Неужели не обжигала её эта неподвижность зрачков? Смотрела. Не обжигала. Вообще не трогала. Ненависть, заполнявшая её душу, застилала чёрной пеленой её глазницы. И она не видела. Смотрела, но не видела. Ей простительно.

Рудольф. Старательно исполняет приказы. Без излишеств. Но помнится, месяц назад, довёл до полной кровопотери молодую девушку по собственной инициативе. Как? СрезАл ей кожу. Лоскутами. И всё целовал вскрытые области тела, играя толи в странную пародию хорошего тона, толи в нежного любовника. Девушка была черноволосая, высокая и очень красивая. Губы её особенно западали в память: алый рот, похожий на вишенку. Никто не понял Лестранжа – Люциус понял, осознал, посочувствовал.

Снейп. Этот питал особую страсть к подобным развлечениям. Ему было мало просто смертельного слова. Ему был нужен смертельный удар. Он не ограничивал себя. Когда убивал – убивал сразу. Тот час. Но так, что мгновение смерти проносилось вечностью в боли для противника, отпечаток которой становился последним украшением лица.

Что ничуть не удивляло, так это то, что Лорд никогда не позволял себе подобного. Возможно, ему доставляло садистское удовольствие убивать двумя словами. А возможно, он был выше этого. Целью было не убийство, а ещё один шаг, сделанный в сторону победы их общей идеи.

Люциус посмотрел на свои руки: под аккуратно подстриженными ногтями засохла кровь. Кровь грязнокровки, кровь ничтожества. Но это было не важно – чья кровь. Важно было наличие. Чистое, не запятнавшее себя преступлением против жизни существо, Лорд Малфой, как «солнце» был уничтожен. Именно в тот момент что-то оборвалось в нём, сломалось. Золото плавно перетекало в серебро так же, как осенние жёлтые листья за окнами Малфой-менора укрывал ноябрьский мерзкий снег. Он облагораживал улицы и дома, он замазывал белой сверкающей краской ошибки любого масштаба, он сглаживал контуры, стирал чёткость и ясность, создавал видимость и приносил холод.

Стремясь отогнать наваждение, хозяин дома ухватился за первую подвернувшуюся книгу, и на негнущихся ногах устремился к окну. Расположившись в кресле, Люций прикрыл веки, и погрузился в прошедшие сутки с головой. Он знал, что это лучшее средство от последующих сожалений.

Перед глазами немедленно возникло истерзанное тело женщины, пытавшейся закрыть собой ребёнка. Собственные руки, смыкающиеся на её шее… Голос Лорда: «Убей. Люциус, убей. Я тебе приказываю». Кончики хрупких пальцев, скрежещущие по его душе, сдавливающие его кожу и цепляющиеся за полы его мантии. Стук вырванного, ещё живого, сердца, зажатого в суровой плоскости дрожащей ладони. Сбитые в кровь костяшки, кулак, ударивший в стену, и кровь, такая красная, такая грязная, стекающая по белоснежной рубашке… Крик, переходящий в хрип, бульканье, шипение…

Он не выдержал. Сквозь распахнутые и ничего не видящие глаза, стекало нечто, замешенное на ужасе и стыде. Севший голос произнёс: «Accio wisky», и те самые руки, что ощупывали бледную шею два часа тому назад и входили в эту женщину так, как не решится ни один мужчина, находящийся в своём уме, поймали объёмную пыльную бутылку. Многие ли касались сердца, в открытую, вот так, кожей сложенных лодочкой ладоней? Неужели это и есть лодка Харона, последняя переправа? Через что переправа? Через кого?

Малфой сбил стеклянное горло, и не потрудился даже обрести бокал. К чему формы, если чистота утеряна? Ему на секунду показалось, что своим поступком он пал ниже любой особи грязной крови. Что запятнать, заклеймить себя совершенней и завершённей, чем сегодня, он уже вряд ли сможет. Мужчина сделал большой глоток. Запрокинув голову и установив бутыль на вертикаль воздаяния, он пил с надрывом, глуша эмоции, пытаясь разогнать страхи.

В окна всё ещё стучался дождь, перетекающий в мокрый снег. Он отбивал какой-то одному Люциусу известный марш. Воображение неизменно обращало потоки грязной хляби, стекающие по идеально чистому стеклянному покрову в густую, маслянисто красную грязь. Волшебник закрывал глаза, и вновь переживал свой персональный кошмар.

Bellatrix. Nineteen

Tue, 15 Nov 2005 21:54:46 GMT

Понимание

Дом был тих. Сумерки обнимали старинную мебель, приносили фантасмагорические тени, и с каждой секундой захватывали всё большую территорию. Вечер тяжело дышал в шторы, скользил по мягкому ворсу ковра, змеился на гладком дереве обеденного стола, впечатывался в балдахин кровати и шёлковые простыни. Малфой Менор был тих и не способен к сражению с ночью. Кремовые стены как могли отталкивали ледяной голубоватый отсвет из окон, но у них ничего не получалось, и они впитывали, впитывали всё, что несли с собой эти сумерки, глубоко в стены дома.

Нарцисса оторвалась от вышивки лишь тогда, когда глаза заслезились от перенапряжения. Она медленно сложила иглы с разноцветными нитями в шкатулку, потом поднялась и расправила затёкшую спину. Зеркало поймало её отражение: сумерки оставили свою печать и на лице хозяйки поместья. Мертвенно синие тени растеклись по белому бархату кожи, уничтожив тем самым любой намёк на румянец. Холод, которым был пропитан облик этой женщины, только усилился, она обрела схожесть с ледяной скульптурой, тонкой и очень хрупкой.

Нарцисса переоделась и велела эльфам подавать ужин. Она ждала супруга, но не желала из-за опозданий изменять распорядок, заведённый задолго до неё в этом доме.

Тем временем сумерки были повержены ярким светом обеденной залы. Ужин стыл на столе, накрыто было на одну персону, и хозяйка с белыми волосами, не притрагиваясь к еде, тоскливо поглядывала на часы. Она не могла изменить распорядок дома, но могла поменять свой.

За окнами властвовала промозглая лондонская осень. Мокрые листья иногда прилипали к стёклам, но тут же опадали с них на острые пики оконных решёток, где умирали без сожаления, подарив последнее мгновение своей недолгой жизни красоте полёта. В парке шумели деревья, а ветер швырял в окна пригоршни воды. Звук ливня успокаивал нервы, но за свои услуги дарил слушателя апатией. Нарцисса Малфой, семнадцатилетняя леди, совсем ещё юная, не имела права жаловаться. Она так же не имела права злиться, волноваться, плакать, ходить из угла в угол, словом – проявлять свои эмоции по поводу отсутствия мужа. С того момента как часы звонко огласили приговор уходящим суткам, ей становилось всё сложнее держать себя в руках. Перед глазами мелькали кривые ухмылки однокурсниц, в ушах звенели фальшивые поздравления. Люциус Малфой – лучшая партия на курсе. Люциус Малфой – безукоризненная вежливость, небрежная корректность, непоколебимая уверенность.

Измена. Она была готова к этому слову. Она не боялась и не пряталась от него. Только точёные пальцы до снежной белизны сжимали одинокий бокал, словно чьё-то горло. При всём её умении сдерживаться, ей с каждой минутой своей молодости, убегающей прочь в эту скользкую осень, всё больше хотелось что-нибудь разбить. Не выдержав тишины, она встала из-за стола: часы пробили полночь.

Когда новые сутки уже полтора часа пребывали в своём праве мучить её неизвестностью, миссис Малфой, мучима лишь мелким шрифтом книги в старинной обложке, прилегла на софу, стараясь забыться в магической истории. Предмет её изучения был избран верно – только наискучнейшее повествование могло принести успокоение взбудораженной женщине. Спустя час, проведённый ею в жуткой тишине, нарушаемой тихим перестукиванием маятников, и монотонным шумом за окном, её веки всё же сомкнулись, а книга выпала из рук. Переживания уступили место беспокойной дрёме, которая прервалась так же внезапно, как и началась.

Нарцисса проснулась. Ночь была уже на исходе, часы били три. Что-то выбивалось из привычных звуков, и она напрягла слух. Под окнами слабо различался стук копыт, лошадиное ржание, чьи-то голоса и ледяной смех Люциуса, который она узнала сразу.

Подняв упавшую книгу (Малфои бережно относились к библиотеке), леди расправила плечи и подошла к окну.

Она не ошиблась. Люциус придерживал под уздцы двух скакунов, в то время, как второй человек выжимал полы мантии. Это была женщина. У неё была прямая спина, горделиво вздёрнутый подбородок. На ней была маска, фосфорицирующая в темноте. Люциус обернулся к ней, она что-то сказала ему, и его смех ещё раз огласил окрестности. Он запрокинул голову, подставив лицо тяжёлым каплям, с него слетел капюшон, и девушка увидела такую же маску на его лице, второе белое пятно, разрывающее мрак.

Нарцисса отошла вглубь залы. Её холодные руки заледенели ещё больше от прикосновения к стёклам. Она не желала знать, чем кончится сцена, разворачивающаяся под окнами. Ей оставалось только ждать.

Продолжение эпопеи

Fri, 30 Sep 2005 21:10:30 GMT

Sirius. Eleven.

Выбор

Sirius. Eleven.

Выбор

Купе, в которое зашли Блэки, было облюбовано детьми третьего курса слизерина. Там было душно и негде сидеть. Сириус поначалу подумал, что стоит направиться поискать купе посвободней, но кузина Беллатрикс уже втолкнула его туда, и двери за ним закрылись.

- О! Пожаловали Блэки! – С восторгом протянул Сириусу руку Ивэн Розье.

Сириус узнал старого знакомого и ответил на рукопожатие. После того, как решили проблему мест, кутерьма немедленно закончилась, поезд тронулся, стало посвежей, и Сириус наконец смог детально рассмотреть такие знакомые, но сильно повзрослевшие лица.

Его кузину Беллатрикс явно любили в этом узком кругу. Мальчики обращались с ней уважительно. Было заметно, что к её мнению прислушиваются, к ней обращаются за советом. К тому же она держалась с юными джентльменами свободно и уверенно. Словом, она входила в команду, здесь её считали «своим парнем». Кузина Нарцисса держалась чуть менее уверено, но с большим апломбом: заносчиво требовала подвинуться, подать ей шоколадную лягушку, открыть окно – ей душно, прикрыть окно – ей холодно. На мальчиков она действовала удивительным образом. Алан Новембр, до того отдававший предпочтение Беллатрикс, пожирал девочку глазами и щёки его покрылись нездоровым румянцем. Люциус Малфой, заметно подросший за лето, вёл с ней беседу, и казалось, не замечал творившегося вокруг. Рабастан Лестранж, ровесник кузины Беллы, ревниво поглядывал на девочку с белоснежными волосами. Альберт Эйвери, которому не досталось места, периодически бросал на Нарциссу взоры, полные преклонения и обожания, но стоило той состроить ему глазки, как он продолжал буравить взглядом дырку в стенке. С учётом его магических талантов за сохранность стенки можно было не волноваться. «Типичный неудачник» - промелькнуло в сознании Сириуса. Регулус был полон эмоций, вопреки своему обычному поведению и с энтузиазмом расспрашивал Рауля Паркинсона о школе. Фредерик Нотт, с которым Сириус был знаком с детских лет, что-то с увлечением писал, расположив пергамент на коленке, а Розье периодически привлекал внимание публики смешными анекдотами про преподавателей. И только высокий черноволосый мальчик, невероятно худощавого телосложения, продолжал тихо беседовать с двумя рослыми студентами. «Они наверняка старше его» - подумалось Сириусу. Однако, он ошибся. Стараясь не упустить ничего из беседы с Ивэном, Сириус старательно прислушивался к их разговору, и выяснил, что мальчики – ровесники этого скелетообразного, как его окрестил Блэк. Рудольф. Рудольф Лестранж. Он пару раз видел его на каком-то званом вечере у матери. Неприятный тип. А его собеседники – Крэбб и Гойл. Грегори Крэбб один занимал весь угол около двери, и настолько разительно отличался от Лестранжа, что на фоне друг друга оба выглядели комично. Из их неторопливого диалога Блэк выяснил, что все четверо учатся на четвёртом курсе. Ему, как стороннему наблюдателю, было видно, что тройка что-то замышляет, держится в стороне от попутчиков, особняком. После того, как анекдот Розье в очередной раз оборвал Лестранжу мысль, тот поморщился и, кивнув Нотту, вышел вместе со своими компаньонами за дверь. Дышать стало свободней.

Через какое-то время двери купе распахнулись, впустив уже совсем других гостей. Сириус обернулся на шум и его взгляд столкнулся с чёрными непроницаемыми глазами. В проёме двери стояли двое: оба невысокие, оба смущённые, один в белом, другой в чёрном. Эдвард Забини и Северус Снейп.

- Пожаловали первокурсники! – не прерывая очередного рассказа, прокомментировал Розье.

Глазастый мальчик, хрупкий, узкий в кости, невысокий, смотрел на Сириуса в упор. Они были знакомы с детства. Таких детей, как Снейп, бабушки ласково называли нескладушками, за полное отсутствие гармонии в лице, фигуре, мыслях и чувствах. Блэк мало что помнил о нём, гораздо больше о мальчике знала его кузина Белла, которой часто давали труд составить ему компанию, и всё что врезалось в память о нём – это книги, без которых мальчик нигде не появлялся. «Ничего в нём нет, в этой книжной гаргулье» - поставил вердикт про себя Сириус. – «Ну что он на меня уставился?»

Эдвард Забини, на фоне нескладного мальчика с очень породистым носом, выглядел даже приемлемо. Его каштановые волосики, опрятно уложенные домовыми эльфами перед поездкой в школу, были уже растрепанными, зато хотя бы чистыми, не в пример его спутнику. Сам Эдди производил впечатление на редкость тихого молодого человека. Затаившаяся мышка, и та производила бы больше шума. Глаза у Эдди слегка разъезжались в стороны, это было врождённое, и хотя сам Эдвард очень смущался своего косоглазия, его родители находили эту ошибку природы очень милой, и не желали решить проблему магическим вмешательством. Таким образом, юный Забини лелеял мечту уговорить кого-то из преподавателей помочь его несчастью. Он с детства был не такой как все, и это состояние ему порядком опостылело.

Тем временем, Сириус наблюдал за реакцией маленького змеиного сборища на пополнение в купе. Первыми среагировали девочки. Нарцисса, надув губки отвернулась к окну, хотя, через каждые пять секунд, умело бросала на пришельцев любопытные взоры из-под густых ресниц. Беллатрикс скривилась, изогнув правый уголок пунцового рта, и не прерывая беседы с Розье, впилась глазами в «гаргулью», застывшую у двери в непонятном ожидании. Сириус отлично понимал чувства кузины. Ведь каждый раз, когда родители сальноволосого змеёныша наносили матери визит, именно в обязанности Беллы вменялось развлекать маленького гостя. Как это должно быть противно! О, да. Он хорошо понимал её чувства. Во всяком случае, пока ему так казалось.

Рабастан Лестранж, Алан Новембр, Рауль Паркинсон, Альберт Эйвери, словом – новая свита Нарциссы, легко кивнули в сторону двери, а Эдди, подошедшему поздороваться, даже пожали руку. Им не было нужды представляться. Они знали друг друга с детских лет. Весь этот порочный круг близких и дальних родственников, с каждым столетием переплетался всё теснее. Все старшие представители древних фамилий не могли не понимать, что змея кровосмешения задушит их наследие. Но, не смотря на это понимание, круг становился всё крепче, ветви исполинского древа магической аристократии не позволяли расти и развиваться друг другу. Таким образом, листьев на нём становилось всё больше, а плодов – всё меньше. Все знали, что очень скоро древо перестанет плодоносить и его погубит новая, свежая смена. Все знали. И все молчали.

Розье посчитал, что ему не обязательно уделять внимание двум первогодкам, и продолжал рассказывать Беллатрикс о квиддичной стратегии слизеринской команды 1955 года выпуска. Нотт оторвал взгляд от своей писанины, кивнул обоим мальчикам и вернулся к работе. Малфой с пренебрежением поздоровался с Эдди и чуть задержал свой взгляд на Снейпе.

Надо сказать, что Северус Снейп был единственным, кто в этой компании оставался равнодушным и к холодному приёму будущих однокурсников, и к отсутствию места в купе. Он постоял немного у двери, оглядев знакомые до зубной боли лица, наводящие на него тоску. Одарив Сириуса Блэка долгим изучающим взглядом, он придвинул вещи к стенке, а сам уселся на чемодан, предварительно выудив из него какую-то книжку в потрёпанной обложке.

Регулус, до того не обращавший никакого внимания на Снейпа, вдруг спросил у него:

- Ты так спешишь учиться, Северус, что начинаешь читать учебники прямо в поезде? Думаешь, у тебя не хватит времени в школе?

Воцарилась внезапная тишина, нарушаемая только мерным стуком колёс. Снейп поднял голову от фолианта. Выражение его лица было настолько неприятным, что у всех присутствующих немедленно стало кисло во рту. Пробежав чёрными бусинами глаз по лицам слизеринцев, мальчик вновь погрузился в своё занятие, предварительно отгородившись от назойливых взглядов, приподняв книгу чуть выше. Вздох удивления разнёсся по всему купе, после которого никто не беспокоил нескладного мальчишку в углу.

Название книги смотрело в мир с потрёпанной обложки:

«Зельеварение. Яды. Теория и практика. 7 курс»

***

Время приближалось к вечеру, когда Блэк почувствовал скуку. Чтобы хоть как-то развеяться, он вышел из душного купе, и побрёл вдоль окон. Когда мимо него пробегали старосты факультетов с очень обеспокоенными лицами, Сириус провожал их мантии с факультетскими гербами мечтательным взглядом. Когда ему прискучило это зрелище, он вышел в тамбур, и стал смотреть в окно.

На улице моросил дождь. Мелкие капельки оседали на стекле, покрывая его бриллиантовой россыпью. Сириус очень любил дождь, ему всегда казалось, что дождь смывает всё дурное, печальное, страшное, что после дождя всё уже не так, всё по-другому.

Но долго любоваться на запотевшие стёкла ему не дали. Уединение было грубо нарушено другим мальчиком, зашедшим в тамбур с противоположной Сириусу стороны. Непрошенный гость улыбнулся и произнёс:

- Я тебе не помешаю?

Привыкший к обращению на «Вы» даже в семье, Блэк немного оторопел от такого вопроса. Мальчик же, ничуть не смущаясь, протянул ему руку и продолжил:

- Меня зовут Джеймс.

Он выглядел очень растрёпанным, этот Джеймс. У него были тёплые глаза, в которых играли весёлые огоньки. Ростом он был с Сириуса и, судя по всему, был его ровесником.

Пока Сириус изучал своего нового знакомого, Джеймс лукаво смотрел на него и улыбался. Улыбка эта была полна света. Из всех знакомых Блэка никто не умел так улыбаться, как этот Джеймс.

- А как тебя зовут? – Вопрос вернул Сириусу дар речи и, посчитав мальчишку интересным, тот счёл возможным ответить.

- Сириус.

Лицо Джеймса на секунду отразило потуги вспомнить что-то, но тут же вновь озарилось волшебной искренней улыбкой.

- Здорово! Ну, вот и познакомились. Ты в первый раз в Хогвартс?

- Да.

- И я. Значит мы оба первокурсники. Ты любишь квиддич?

- Ещё бы. – Сириус с достоинством выпятил грудь и перечислил все матчи, на которых он побывал.

- А за кого ты болеешь? Я болею за «Осмингтонских ос».

- Я тоже. – Блек почувствовал себя в своей стихии, и уже через пять минут мальчики трещали без умолку. Они успели обсудить все матчи «Ос», которые видели, все стратегии, которые знали, успели повздорить на почве спорта, но тут же помирились и продолжили в том же духе.

Чем больше они общались, тем больше находили схожих черт друг в друге. И когда объявили о прибытии поезда на станцию, они расстались в твёрдой уверенности, что станут неплохими друзьями.

- Только бы мы попали на один факультет. – Переживал Сириус. В глубине души он понимал, что Джеймс непохож на всех знакомых ему мальчиков, он даже знал, в чём состоит отличие. Он один умел так искренне улыбаться. В этой улыбке не было фальши. Она появлялась на лице не при помощи лицевых мышц, она рождалась в глубине глаз. Сириус никогда раньше ни у кого не видел такой улыбки. Он сам был из круга тех, кто не умеет так светиться. Но ему очень, очень хотелось, особенно теперь, когда он видел, как это делается.

Тогда Блэк нашёл зеркало и попробовал улыбнуться себе. Ничего не получилось. В его синих глазах по-прежнему отражалась только тревога. Именно тогда Сириус впервые подумал, что, наверное, с ними со всеми что-то не так, что-то неправильно. Почему у него ни черта не выходит? Мальчик смотрел в глаза своему отражению, пытаясь найти ответ на свой вопрос. Что-то случится, говорили эти глаза, что-то, что перевернёт твою жизнь.

И с беспокойным сердцем в груди, наполненным предчувствиями и страхами, он дал себе обещание научиться так улыбаться, во что бы то ни стало.

Слово «Гриффиндор!», разорвавшее напряжённую нить тишины в зале с высокими сводами, ещё долго билось в ушах, меняя своё значение от проклятия до благословения. Вся его жизнь, весь его мир, остался за зелёным столом Слизерина, факультета, который традиционно заканчивали все представители его семьи. Их лица, полные ужаса, навсегда впечатались ему в память, как и кроваво красный цвет скатерти, которая точно разделительная полоса отсекла его, Сириуса Блэка, от всего, что делало его Блэком. «За что?!» - вопль отчаяния, идущий изнутри, заглушал рыдания светловолосой девочки за зелёным столом, а красный цвет так ослеплял, что избавил несчастного от пронзительного взгляда черноволосой девочки, полного той же боли и отчаяния.

Сириус не замечал ничего вокруг себя до того момента, пока кто-то не потряс его за плечо. И сердце запрыгало как сумасшедшее, когда гриффиндорец увидел ту самую улыбку, такую знакомую, такую желанную.

- Джеймс.

- Привет!

В груди запорхали тысячи маленьких снитчей, и Сириус впервые за всё время распределения улыбнулся.

И у него получилось.

На правах рекламы ;)

Thu, 29 Sep 2005 23:12:42 GMT

http://fotoplenka.ru/avtor/fessa/album125843/foto1946578.htm

Белла после игры

Накануне игры

Tue, 06 Sep 2005 22:15:23 GMT

Цитата из третьей части The Black Young Years "From seventeen to Azcaban"

Eighteen. Bellatrix
Терпеть Беллу

Снейп:

"Замешайте ненависть на боли, добавьте щепоть "никогда" и "никто", положите мелко нарезанный корень недоверия, листья соблазна, цветы разврата и плоды жажды к саморазрушению. Помешайте по часовой стрелке 18 раз, засыпьте пепел прожитых лет и добавьте две ложечки слёзной жидкости, хотя врядли она столько плакала за всю её жизнь. Получите изумительную по своим внешним и вкусовым качествам тинктуру. Вот только эффект Вас неприятно удивит.
Квинтэссенция Беллатрикс. Не самое лучшее зелье на ночь. Хотя, кто-то же пьёт. Знаете, это на любителя..."

За сим еду играть.
Всё будет после, а пока мы идём (с)

Двеннадцать. Беллатрикс. Дуэль

Wed, 17 Aug 2005 21:13:23 GMT

Twelfth. Bellatrix.

Дуэль.

- Условия дуэли вы знаете, господа. Дерёмся до первой крови. В случае долгого нокаута одного из дуэлянтов, при том условии, что крови не замечено, на его место вступает его секундант. Если в нокауте оба дуэлянта – их места занимают первые секунданты. Всем всё понятно? – Самаэль Малсибер, пятикурсник, известный дуэлянт и специалист по тайным магическим сражениям, на чьём счету было уже около 54 дуэлей, из которых только пять было замечено Филчем, школьным смотрителем, вопросительно огладывал своих подопечных и зрителей.

- Мы готовы, Самаэль. – Люциус, вальяжно прислонившись к стене, подпиливал ноготь на правом мизинце. Место его дислокации было как раз за Эйвери. Тот мальчик, чьим первым секундантом по собственному желанию стал Малфой, был не в пример напряжён и бледен. Его оппонент напротив являл собой эталон спокойствия и здоровья.

- Ивэн, если произойдёт что-то непредвиденное, и крошке-Эйвери всё же повезёт, то…

- Послушай, Рудольф, такого не может случится, все мы знаем, что это невозможно. – Высокий мальчик с узким лицом и нехорошей улыбкой был явно уверен в своей победе.

На противоположном конце комнаты, в которой всё происходило, Альберт тряс за плечо Люциуса.

- Люц! Скажи с какого заклятья мне начать?

Малфой небрежно сдул прядь, упавшую на лоб и ответил:

- Ну, ты же знаешь, всё зависит от того, какое заклинание применит Розье. Возможно, тебе просто надо будет защититься.

- Но …

- Никаких «но», Альберт. Ты мне как брат. – Люциус обнял дрожащего дуэлянта, и лукаво улыбнулся Хелене Забини за его спиной.

Противоположная партия выглядела острым чёрным пятном в тусклом освещении. По правилам дуэли недалеко от местоположения дуэлянтов могли располагаться только первые секунданты. Ивэн Розье и Рудольф Лестранж, оба длинные и худые как шпаги, угрожающе разрезали своей чернотой полумрак, царивший в помещении. Напротив них сквозь тьму белели светлая шевелюра Люциуса Малфоя и Альберта Эйвери. Поскольку повод для инцидента был, по меньшей мере, глупостью, опыт Малсибера подсказал ему, что взять вторых секундантов он им не позволит.

- Итак, прошу дуэлянтов в центр. – Самаэль странным образом наслаждался происходящим, впрочем, осуждать его было некому, ведь подкашивающиеся коленки Альберта Эйвери веселили всех. – Это простая формальность.

Оба мальчика подошли к организатору, который цвёл, будто перед ним разворачивалось действо, равное встрече министра магии.

- Пустяки, так сказать… - он обращался больше к зрителям, нежели к участникам, - Ивэн Розье, студент второго курса факультета Салазара Слизерина! Вы бросили вызов Альберту Эйвери, студенту второго курса факультета Салазара Слизерина, обвинив того в краже Вашего имущества и последующей лжи. Вы можете отказаться и принести свои извинения вашему оппоненту, или подтвердить ваше участие. – Малсибер с наигранной строгостью посмотрел на Розье. Тот хмуро огрызнулся:

- Подтверждаю.

- Хорошо. Альберт Эйвери, студент второго курса факультета Салазара Слизерина! Вам бросил вызов Ивэн Розье, студент второго курса факультета Салазара Слизерина, обвинив Вас в краже его имущества и во лжи. Вы можете отказаться от дуэли и принести свои извинения Вашему оппоненту, или подтвердить ваше участие. – Малсибер читал формулу дуэли как молитву Мерлину, нараспев и без единой поправки.

Глаза всех, кто находился в комнате, обратились к Альберту. Лицо вопрошаемого покрылось бисеринками холодного пота, зрачки бегали, а рот беззвучно открывался.

Малсибер одёрнул его:

- Ну? Все ждут, Альберт.

Толи под влиянием момента, толи под гипнозом речитатива, Альберт всё же тихо пролепетал:

- Я не хотел… Я … я не брал…

- Громче, Альберт. – Самаэль повысил голос и внутренне расслабился. Это противостояние обещало закончиться, не начавшись, ровно так же, как несколько других из его обширной практики. Но расслаблялся он зря.

Эйвери мелко задрожал и на негнущихся ногах сделал шаг назад. Он оглянулся через плечо и явственно различил во тьме жёсткие черты недовольного лица своего секунданта. С отчаянием утопающего, цепляющегося за последнюю соломинку, Альберт ухватился за видение этого лица, и вдруг образ переменился. Люциус изо всех сил давал ему понять, что он должен драться. Такой бесславный конец дуэли его не устраивал.

Закрыв глаза от испуга, и глубоко вдохнув, Эйвери сделал уверенный шаг вперёд и дрожащим от волнения голосом выдал:

- Я подтверждаю своё участие в дуэли и принимаю вызов. – Так он и стоял бы с закрытыми глазами, если бы Малфой, подошедший сзади, не потряс его за плечо, а тем временем Самаэль продолжал играть свою сомнительную роль.

- Итак, противникам было позволено выбрать себе секундантов. Секунданты! Подойдите к своим подзащитным!

Зал внезапно укрыла тишина. Их шаги отдавались гулким эхом, звучали музыкальным произведением. Ни один не уступал другому в уверенности, спокойствии, хладнокровии, гордости и чеканной поступи.

- Секундант со стороны, бросившей вызов – мистер Рудольф Лестранж, третий курс факультета Салазара Слизерина. Со стороны, принявшей вызов – мистер Люциус Малфой, второй курс факультета Салаз….Салазара С….Слизерина… – Самаэль Малсибер испуганно поперхнулся, почувствовав нечеловеческое напряжение, образовавшееся меж двумя мальчиками.

Они скрестили взгляды. Глаза впились в глаза, желая «выпить» соперника, его отвагу, его уверенность. Обещание долгой ненависти было в этих уже совсем не детских очах. И ни один не желал уступать другому дорогу.

- Прошу секундантов занять свои места, – запоздало продекламировал Самаэль, – и прошу дуэлянтов подойти ко мне.

Малсибер поставил Розье и Эйвери друг перед другом. Оба поклонились, развернулись и зала была оглашена счётом: «один, два, три..»

Глаза Эйвери страдальчески вцепились в фигуру Люциуса Малфоя, который точно неприступный маяк освещал точку его назначения. Невозможно было прочитать что-либо по причудливой гримасе, которая сейчас заменяла Альберту лицо хоть что-нибудь, кроме страха. Лицо Ивэна Розье, ступающего прочь от центра в направлении Лестранжа, выражало непоколебимую уверенность в победе, и каждый шаг, приближающий его тонкое тело к рубежу, поднимал его дух и растил дерзость.

- Шесть, семь, восемь…

Звуки падали, точно капли, тяжёлые, густые, будоражащие. Глаза Розье поймали белое лицо Лестранжа, который казалось, нарочно разжигал его ещё больше.

- Десять, одиннадцать, двенадцать…

Дуэлянты развернулись. И точно по невидимому сигналу направили палочку на соперника.

- Petrificus totallus! – И Альберт упал замертво, обездвиженный, а губы Розье, только что произнёсшие заклятие, немедленно растянулись в усмешке.

- Господа! До первой крови! - напомнил звучный голос Самаэля. – Мистер Эйвери не может продолжить драться, таким образом, его место занимает мистер Малфой.

Люциус небрежно тряхнул каскадом светлых волос, и вышел вперёд.

- На счёт три. – Продолжал Малсибер. – Раз…

Люциус не смотрел на противника. Он смотрел за руками Рудольфа. Только Лестранж, тетьекурсник, мог выучить это заклинание.

- Petrificus Totallus!

- Locomotor mortis!

Заклинания были произнесены одновременно. Только Малфой застыл в невероятном па, а Ивэн Розье неуклюже повалился на пол, очень неудачно приложившись носом о колонну. Розье промахнулся.

Люций плавно развернулся и подошёл к сопернику, около которого уже суетился Рудольф и две девочки. Точно сирены, обе слизеринки, Диана Вендресс и Амалия Малсибер, ударились в слёзы и завопили в один голос.

- У него крооовь!

- Крооовь!

- Малсибер! Успокой сестру! – Люциус очень переживал за тайну дуэли, которые были запрещены в Хогвартсе.

- Мегзавес! – картавил сквозь слёзы обиды и бессилия Розье, - Ты мне за это ответишь!

Люциус ехидно усмехнулся и, выплюнув «плакса», пошёл прочь. Его задержал Лестранж, придержав за плечо:

- Твоё заклинание не было заклинанием второго курса, Малфой.

С хорошо рассчитанной, выпестованной медлительностью, светловолосый мальчик обернулся и, сбросив руку со своего плеча, отпарировал:

- Но ТВОЁ заклинание тоже им не было, Лестранж.

- Итак, господа. Дуэль может считаться оконченной. Победа присуждается Альберту Эйвери. – Усталый декламатор прокаркал своё последнее слово, хотя ни участники, ни зрители уже не обращали на него никакого внимания.

У дверей Самаэль Малсибер столкнулся с Беллатрикс. Та обеспокоено спросила:

- Ты куда?

- Я должен спешить. У меня ещё две своих через пять минут. – Главный специалист по магическим противостояниям очень нервничал и судорожно одёргивал мантию.

Белла вышла на середину зала, презрительно оглядела поле боя, обиженно всхлипывающего Розье, лежащего трупом Эйвери, испуганные лица зрителей.

- Хорошо. Победа за Эйвери, это ясно. Но вот что мне интересно: а кто-нибудь знает обратное заклятие?

Зал ответил гробовым молчанием.

спам

Fri, 12 Aug 2005 21:36:12 GMT

На правах рекламы

http://photofile.ru/default/do?id=11547794#sm

Урра!!!

Tue, 09 Aug 2005 16:10:05 GMT

Я таки сшила ужасную УПС мантию!!!!!

Обновление

Thu, 07 Jul 2005 12:09:38 GMT

Twelfth. Bellatrix.

Ошибка.

Twelfth. Bellatrix.

Ошибка.

В один из таких вечеров, когда гулять уже холодно, сидеть за шахматами – скучно, делать домашнюю работу лень и хочется развлечь себя чем-то весьма отличным от обыденности, Беллатрикс грелась у камина в гостиной, и размышляла о доме. Её волновало будущее поступление Нарциссы, Сириуса и Регулуса. Так как всем девочкам свойственно мечтать, она мечтала о том, чтобы родные люди были ближе, были рядом. Особую тоску у неё вызывало отсутствие Сириуса.

Белла была очень подвижным ребёнком, и постоянно куролесила вместе с мальчишками. То там, то тут совала свой точёный носик, участвовала почти в каждой дуэли своего курса, если не в роли дуэлянта, то в роли секунданта. Единственное, к чему она не присоединялась – это к травле полукровок слизерина. Травля слабых непременно вызывала у неё тошноту, она не находила интереса в доказательстве своего превосходства и силы. Избиение она считала низким, хотя порой сама не брезговала хорошим ударом в нос. Магическое нападение из-за угла считала ниже своего достоинства. Унижение слабого для того, чтобы выглядеть сильным – мелким. Всё же, этим жил весь факультет, и мисс Блэк выбрала политику невмешательства до поры до времени.

Свободно она чувствовала себя только с Сириусом. Дух соперничества всё ещё присутствовал в их жестах, беседах, поступках и помыслах. Но их взгляды пропитались симпатией друг к другу. Сотоварищи по проделкам, маленьким домашним преступлениям, владетели единых тайн, хранители общих секретов, они часто выгораживали другого перед матерью, оба чувствовали себя чуточку старше, чуточку выше, чуточку сильнее Регула и Нарци. Их объединяла жажда приключений, побед, эмоций. Одним из их главных единений была страстная, всепоглощающая любовь к нарушению правил. И разница в этой черте меж ними была лишь в том, что Сириус пестовал и поощрял её в себе, а в Белле это подавляли, как и многое другое. Такая ничтожная мелочь в будущем поменяет их взгляды полярно, и поставит их друг против друга в длительной битве, имя которой – жизнь.

А пока Беллатрикс вспоминала лето, зелёный парк, ветер, играющий кронами деревьев, по которым они так любили лазать…

Как раз в момент таких сладких и томительных раздумий в гостиную ворвался вихрь. Явление, сметающее на своём пути всё, состояло из Рудольфа Лестранжа и Люциуса Малфоя. Оба мальчика кричали, чего за ними ранее не наблюдалось. Белла затаилась и стала слушать.

- Ты не посмеешь!

- Нет, я уже согласился.

- Но Эйвери ведь ни в чём не виноват. Он ничего не крал!

- Это меня не касается, Люциус. Меня попросили быть секундантом, я согласился.

- Рудольф, ты понимаешь, что твоя поддержка почти обеспечивает победу Розье?! Это нечестно! – Люциус остановился посередине комнаты.

- Для тебя нечестно то, что для тебя не выгодно, Малфой.

- Для тебя всегда удобно то, что делается нечестно, Лестранж. – Люциус неприятно скривил губы.

- Ты уверен, что сможешь обосновать свои слова, Малфой? – Отпор Люциуса произвёл магическое действие на Рудольфа, он оживился и приподнял правую бровь.

- Я уверен, как никогда, Лестранж.

- И что ты собираешься делать? – Рудольф небрежно облокотился на поручень кресла, напряжённо всматриваясь в учебник трансфигурации.

- Знаешь что, - Люций прижмурил один глаз и ухмыльнулся, - насколько я знаю, у Эйвери ещё нет секунданта.

- Это должно волновать меня? – Старшекурсник вёл себя спокойно и отстранённо, но внутри был натянут, точно серебряная струна.

- Тебя? – Люциус мягко опустился в кресло напротив, - Нет. Ни в коем случае.

- Тогда, если не возражаешь, мы закроем данную тему.

Лестранж не подал виду, но всё понял. Секундантом Рудольфа будет Малфой. Конфликт, который давно зрел в чреве их сознания, обретал плоть, начинал двигаться, побуждал к действию. Это не расстраивало, это не радовало. Просто сам факт открытой конфронтации в итоге при любом раскладе приводил к развитию конфликта.

Тем временем, Беллатрикс, которую не замечал ни тот, ни другой, продолжала смотреть в огонь, только теперь мысли её изменили направление. Она знала о напряжении, соперничестве, возникшем меж ними ещё в начале. Будучи знакомой с обоими достаточно давно, она могла наблюдать это в течение всего времени. Оба пришли в её жизнь одновременно, и она догадывалась, предчувствовала, что оба сыграют в её жизни немаловажную роль, что оба они связаны друг с другом как звенья одной цепи.

Её захватило ощущение украденной тайны, как в детстве, когда она подслушивала пение матери, прислоняясь к холодным дверям. Здесь некому было запретить ей, некому одёрнуть. Она не могла не знать, что посвящая себя в их тайну, становилась причастной к последующим событиям, вплетая свою судьбу в крепкий узел, которым они были соединены.

Тем временем гостиную посетило третье заинтересованное лицо в этой авантюре – Альберт Эйвери. Вызванный на дуэль Ивэном Розье, Альберт находился в постоянном страхе. Пять минут назад, Альберт узнал о том, кто является секундантом Розье, и шёл в гостиную, чтобы найти того, кто решился бы встать на его защиту.

Говоря честно, сам Эйвери не верил в то, что такой человек найдётся. Лестранж был одним из самых сильных учеников на своём курсе по чарам, а тёплыми отношениями со старшекурсниками, в отличие от Розье, дуэлянт похвастаться не мог. Зайдя в гостиную и увидев Рудольфа, Альберт застыл у входа, не зная, куда деть глаза. Люциус заметил его и тут же обратил на него внимание.

- Альберт! Тебя то мне и надо!

Эйвери вжал голову в плечи и медленно поплёлся к мальчикам. Малфой поднялся ему на встречу и тоном покровителя продолжил.

- Мне сказали, тебя вызвали на дуэль. Какая дерзость со стороны Розье. Обвинить в воровстве! Он переходит все границы!

- Люциус, я ничего не брал! Это правда! - Эйвери принялся горячо убеждать в своей невиновности, что наводило на мысль о вранье. – А ещё теперь, когда Рудольф согласился стать его секундантом… у меня почти нет шансов…

Люциус обернулся к Лестранжу, и глядя искоса на Альберта, продолжил:

- Ну, и ты возьми себе секунданта. Ведь это же не проблема для тебя, друг.

Эйвери со страхом взирал на Рудольфа, уткнувшегося в учебник, не обращающего на него ни малейшего внимания.

- Но я… я даже не знаю, кто бы согласился…

- Я, как твой старый приятель, не могу позволить тебе искать долго. – Малфой положил руку ему на плечо и заглянул в глаза, - Я могу им стать, если ты не против, конечно.

Дуэлянт возвёл на него глаза, полные обожания.

- Правда? Конечно, я не против! Я так рад, Люциус! Огромное тебе спасибо!

- Не за что, Альберт, не за что. Обращайся. И не волнуйся, всё будет хорошо.

За своими проблемами, Эйвери забыл, что не поздоровался.

- Привет, Белла.

Рудольф дёрнулся и обернулся. Беллатрикс стояла у камина. Скрываться теперь не имело смысла, Эйвери заметил её, когда входил в гостиную.

- Здравствуй, Альберт.

В глазах Рудольфа зажглись огонёчки. Он не представлял, как долго она могла здесь находиться незамеченной.

- Белла? Ты уже сделала работу по зельям? У тебя были проблемы… Тебе нужна помощь?

- Да. Я не могу преодолеть стадию варки. – Белла ничуть не смутилась, и сделала вид, что только что спустилась вниз.

- Тогда, пойдём, я тебе помогу. – Рудольф поднялся и, пожелав мальчикам хорошего вечера, вышел из гостиной вместе с девочкой.

После их ухода, Люциус предложил Эйвери присесть.

- Скажи-ка мне, дружище, ты действительно не брал эту книгу у Розье, и он оболгал тебя, или…?

- Я действительно брал её, ну, на время…

- Это уже не имеет отношения к делу, Альберт. – Малфой слабо улыбнулся и загадочно посмотрел в сторону камина.

Он знал о присутствии Беллатрикс с самого начала.

усталость по-мексикански

Tue, 05 Jul 2005 09:26:19 GMT

Усталость по-мексикански - это желание убить, "каменное" лицо и невозможное чувство, рвущее душу на мелкие части, тяжёлый камень на сердце, невозможность психонуть, разбить что-то и разрыдаться на холодном кафельном полу в ванной комнате, прислонившись к сырой водосточной трубе.

Двенадцать

Tue, 14 Jun 2005 16:05:41 GMT

Twelfth. Bellatrix

Круг

За год, проведённый в Хогвартсе, Беллатрикс успела разочароваться: все мечты оказались мечтами – ни о какой свободе и речи не было. С самого утра за детьми следили преподаватели, их ассистенты, затем библиотекарь, медик, старосты школы, старосты факультетов, в собственной спальной её затылок не отпускали четыре цепких, завистливых взгляда, повсюду она чувствовала пристальное, «следящее» внимание Рудольфа Лестранжа. Детей никуда не выпускали, всюду слышались шорохи за спиной. Домашние задания были столь чудовищны по объёму, что выполнять их все до конца почти никому не удавалось. Единственное, что понравилось ей из первого года обучения – рождество. На этот период всё как-то сгладилось, вокруг были непривычно счастливые лица. И ещё, закончив первый год, она возвращалась домой на каникулы.

Вернуться в привычную обстановку оказалось приятно. С матерью она виделась только за трапезой, и всё своё время посещала сестре и кузенам. Особую радость конечно дарило то преимущество, которое было у неё одной. У неё есть палочка, она умеет колдовать, она уже большая девочка, она живёт в Хогвартсе, там столько интересного… Нарцисса стала чаще болеть; возможно, это было связано с возрастом, так как Регул составлял ей компанию во всех хворях. Таким образом, наибольшее количество времени Белла проводила с Сириусом.

Они больше не лезли в открытую драку, которая перестала быть необходимым пунктом общения. Сириус был заинтересован в сестре, ведь она была его единственной связующей нитью с миром больших надежд и приключений. Он мог слушать её часами, мог сидеть всю ночь без сна вместе с ней на дереве, сбежав из-под присмотра родителей. Он ввязывался вместе с ней в сумасшедшие авантюры, вдвоём они совершали немыслимо безрассудные поступки для их возраста. За эти каникулы они успели узнать друг друга с совершенно иной стороны, и когда пришло время расставаться, оба жаждали новой встречи.

Второй год обучения начался весело. Сияющий Люций, с лица которого, казалось, никогда не сходила улыбка. Рудольф, его постоянная поддержка во всём. Притихшая Лаймерстоун, бешеная Вендрэсс, новобранцы, первый курс, единственные, кто смотрел на них, повзрослевших, открыв рот, с безграничным восхищением. Всё это принесло Белле умиротворение человека, ступившего на порог родного дома, где всё привычно, где тебя ждали.

Однако по прошествии нескольких недель, рутина вытеснила радость из её глаз, и школа перестала казаться уютным пристанищем. На улице становилось дождливо и холодно, на душе мерзко и промозгло, на сердце тяжело. От скуки она наблюдала за своим факультетом. За их отношением друг к другу, за их душевными и моральными характеристиками. Она анализировала поступки, жесты, мимолётные и затяжные конфликты, всё чаще и чаще приходя к неутешительному выводу: на факультете Slytherin никто не обладает таким качеством, как искренность. Дружба строилась на взаимной выгоде, поддержка той или иной стороны в конфликте оказывалась «за что-то» и «для чего-то», ни один жест не был сделан просто так, ни одно слово не проронено в пустую. Все, от 11-ти до 17-ти, все как один, проводили одну и ту же политику лжи и лицемерия. Более слабые боролись за место рядом с более сильным, более бедные дрались за состоятельных покровителей, тех, кого некому было защитить – били.

Контингент факультета змей делился строго на две группы: чистокровные и полукровки. Зная устои Салазара Слизерина, завещавшего своему факультету хранить чистую кровь, несчастные дети, в чьих жилах текла жидкость такая же красная и горячая, как у всех, не имеющая той фантастической аристократической голубизны, прозрачности и холодности рептилии, не обманывали себя. Они знали, что старая развалина, определившая их за зелёный стол, обрекла их на семилетний ад.

Полукровки. Слово, которое дети аристократов умели произносить со вкусом слизня на языке. Благодаря неуверенности в себе, любовно воспитываемой их окружением, они ни у кого не вызывали симпатии и даже элементарной жалости. Над ними измывались, ими пользовались, их ломали, и они ломались, потому что это был единственный способ выжить в этом серпентарии.

Были и те, кто не ломался. Они умели себя подать, умели за себя постоять, никогда не общались со сверстниками, их обществом были книги, их спальней была библиотека. Их не трогали, и они становились изгоями.

ddddd

Она не могла быть беспристрастным наблюдателем, так как сама относилась к тому элитному кругу, собирающемуся по вечерам в гостиной, чтобы выпить чашку вечернего чая, и совсем по взрослому поговорить о погоде, обсудить планы на будущее, предстоящие экзамены, собственное состояние души и здоровья. Ложью в этих разговорах было всё от первого до последнего слова. Все об этом знали и продолжали лгать.

Она была среди них. Этот круг принадлежал ей ровно в той степени, в которой она ему принадлежала. А это означало, что пока она не сможет сама задавать правила, ей придётся играть по его правилам. Беллатрикс тяготила сама обязанность делать что-то как все, и она стала вглядываться в расплывчатые контуры совершенной геометрической фигуры, стараться мыслью проникнуть в самую серёдку, найти в тумане хрустального шара самое главное предсказание – кто следующий установит правила игры?

Она заметила эту пряную нотку гнильцы в их долгих вечерних диалогах ещё месяц назад. Желчь стекала горьким чаем в белые фарфоровые чашки, и даже будучи подслащенной ничем уже не напоминала великолепный напиток. Они поглощали сладкое в огромных количествах, но никак не могли избавиться от мерзостного послевкусия.

Самые амбициозные джентльмены на факультете, не смотря на свой возраст, самая чистая и самая холодная кровь заполняла их вены. Каждый привык быть первым, и скорее стал бы последним, чем позволил бы себе быть вторым. Белый и чёрный, солнце и непроглядный мрак. Две безупречности, одинаково незаменимые, без которых маленький мир слизеринской гостиной не умел существовать. Люциус и Рудольф. Малфой и Лестранж.

Предчувствуя борьбу между ними, Беллатрикс понимала, что ей придётся выбрать чью-то сторону. Впрочем, её не устраивали правила ни того, ни другого.

Она понимала, что одна змея задушит другую, рано или поздно. Как бы то ни было, она была к этому готова.

Слизеринцы

Tue, 14 Jun 2005 09:27:13 GMT

eeeee

Гостиная факультета, о котором грезила вся элитная молодёжь, была создана в зелёных тонах. В спальнях над кроватями висели зелёные бархатные балдахины, мебель была из дорогого красного дерева. Диваны в главной зале, обитые тёмно зелёной кожей, выглядели по-королевски. И вместо магических фонариков стены украшали витые канделябры. Воздух в подземельях, где располагалась обитель змеиного факультета, был влажен. Шёлковые простыни по ночам были холодными и сырыми, и спать на них было неприятно. После первой ночи на новом месте у Беллы сложилось впечатление, что она спала в аквариуме: ночью было душно, и мокрое постельное бельё создавало неизменное ощущение лужи. Впрочем, все эти недостатки были ничем по сравнению с “тёплой” компанией юных аристократов, разделявших судьбу студента Слизерина.

Девочки, поселившиеся в одной спальне с мисс Блэк, представляли один курс: Мисс Забини, мисс Малсибер, мисс Вендрэсс и мисс Лаймерстон. Все они рассказывали о своих семьях, поместьях, куклах, тряпках. Амалия Малсибер была высокой, болезненно худой девочкой с тёмно-рыжей шевелюрой. Выговор у неё был немецкий, речь у неё была резковатая и скупа на эмоции. Она заняла кровать справа от Беллатрикс и поглядывала на неё с опаской. С первых же минут ей удалось вызвать у Беллы глубокую неприязнь, вплоть до отвращения.

Диана Вендрэсс, черноволосая фурия с глазами навыкате и некрасивым «рыбьим» ртом, поселилась по другую сторону от неё. Трещала девица без умолку, по делу и просто так. Она имела дурную привычку бес конца тормошить всех товарок за плечо, независимо от их желания выслушать очередную чушь.

Самой приемлемой для общения из этой «чудной» компании была Хелена Забини. Средняя из средних, она не выделялась ничем среди таких яростных индивидуалисток. У неё были русые волосы, пушистые ресницы, бесцветные, водянистые глаза и покладистый характер. Она заняла кровать у двери, и с тёплым обволакивающим спокойствием и поистине королевской неторопливостью, распаковывала вещи. Беллатрикс подумала, что они, возможно, смогут вместе делать домашние задания.

Последняя из обитательниц первого курса, Эльрика Лаймерстон, миниатюрная блондинка нордического типа, внешне чем-то напоминала Нарциссу. Но если сестра умела вплетать намёки в свою речь очень тонко, изящно и не заметно, то эта девочка порой пугала своей прямолинейностью.

- Подай мне вон тот чемоданчик, с розовой полосочкой! – Прозвучало среди общего гама.

Сначала Белла не поняла, что эта особа с вздёрнутым носиком обращается именно к ней, и продолжала распаковываться, но тут же последовала следующая фраза:

- Ты меня не слышишь? У тебя глухота? Я просила чемоданчик.

Белла обернулась. Капризное существо восседало на письменном столике и покачивало ножками. Когда, оглянувшись по сторонам, никого Мисс Блэк позади себя не увидела, в её голову пришло осознание, что это именно к ней, Беллатрикс Блэк, обращаются таким тоном. Она никогда в жизни не слышала, чтобы кто-нибудь позволял себе так обращаться к кому бы то ни было. Между тем девочка в розовом платье продолжала раскачивать ножками и пояснила:

- Да, ты. Что ты оглядываешься, я тебе говорю.

- Мне? – Растерянно спросила Белла.

- Тебе. Ты глухая? Принеси мне чемоданчик, он там, у двери, мне вставать лень.

От такой наглости и чувства унижения она потерялась. Прежде чем она опомнилась, воздух взрезали чёрные крылья и большая чёрная птица, незаметно вспорхнувшая с клетки в самом тёмном углу комнаты, принялась клевать белокурой зазнайке рот, щёки, уши…

Первой завопила истеричка-Диана. Затем её вой подхватил грубый голос Амалии. Наследница Блэков стояла, опустив руки посреди комнаты, а девочка на столе беспомощно отбивалась от её ворона, который остервенело рвал кожу обидчицы острыми грубыми когтями.

- У неё наверно теперь будут вечные шрамы, как после оспы. – Заметила Забини. Выражение лица её при этом не изменилось, тон голоса остался всё таким же холодным. И Белла поняла, что выдержка этой девочки не изменит ей никогда и ни перед чем. Она ещё раз заглянула в её пустые равнодушные глаза и передумала на счёт домашних заданий.

После этого случая Элли Лаймерстон, да и не только она, обращалась к мисс Блэк исключительно вежливо.

Слизеринцы

Tue, 14 Jun 2005 09:26:20 GMT

Eleven. Bellatrix

Слизеринцы

Главный зал Хогвартса был прекрасен, пугающе прекрасен.

Прежде чем новеньких отозвали в отдельное помещение, Рудольф, который неотступно сопровождал свою невесту везде, где только можно, взял её руки в свои, и произнёс:

- Белла! Ничего не бойся. Мы ждём тебя в Слизерине за зелёным столом.

Белла не боялась. Она была уверена в своём распределении так же, как была уверена в том, что она Блэк. Его забота была ей приятна, она была нова и по-старомодному хороша, хотя и смущала. «Со временем я привыкну к нему» - подумалось ей, когда двери за первокурсниками захлопнулись. Чуть позади неё Рауль Паркинсон выбивал зубами чечётку. А слева, облокотившись на стенку, лениво обводил высокомерным взглядом собрание волнующихся и напуганных детей, красивый беловолосый мальчик. Таким образом, среди всего первого курса этого года было только два абсолютно спокойных ребёнка. Они так выделялись из толпы, что непосвящённому можно бы было предположить в них надзирателей, не взирая на их возраст или уж, в крайнем случае – провожатых. Это сильно сказалось на их дальнейшем реноме. Именно им двоим удалось убрать панику и успокоить одногодок. У них прекрасно получалось работать вместе, и в будущем это сыграло им только на руку.

В самый неожиданный момент двери комнаты, в которой сам воздух был пропитан надеждами и мечтами, напоен страхом и дрожью и сжижён до состояния стекла, распахнулись, и ещё молодая профессор Трансфигурации Минерва МакГонагалл жестом поманила детей в главный зал на процедуру распределения.

В центре зала на стуле лежала старая, изрядно помятая шляпа. Шляпа пела песню об основателях Хогвартса, о дружбе, хитрости, поддержке и предательстве. А Белла стояла среди других первогодок и совсем её не слушала, хотя в течение последующих после школы пятнадцати лет часто вспоминала её недобрым словом.

Песня закончилась и будущая гордость школы по одному человеку подходила и примеряла старое отрепье, именующее себя головным убором. А прежде, чем его снимали со своей тощей головы, оно мерзко выкрикивало название факультета на весь зал, так чтобы слово впитывалось в стены, чтобы было услышано кем-то, кого знало только оно. Но после её решения лица детей светлели от определённости, и факультетские столы ждали своих учеников.

- Блэк Беллатрикс! – девочка услышала своё имя и направилась под перекрёстный огонь чужих взглядов. Пока она старательно шла по ковровой дорожке до места экзекуции, точно копируя мать, она успела различить столь многое, что от такого количества новой важной информации у неё закружилась голова, и зашумело в ушах. Напряжённое ожидание зелёного стола, цепкий взгляд Рудольфа в самое дно её глаз, ощущение уверенности Люциуса, как невидимая рука, поддерживающее её при каждом шаге. Любопытные взгляды учеников, настороженные – преподавателей, всеобщее восхищение и волнение. Она дошла до стула, брезгливо подняла шляпу и, усевшись, смело натянула её на голову.

- Слизерин!!!!! – почти испуганно завопила шляпа, зайдясь в болезненном кашле.

Всё, что запомнила Белла из того момента, это оглушительные, взрывающие воздух аплодисменты Слизеринского общества. Она важно прошагала к зелёному столу. Рудольф поднялся и задвинул за ней стульчик. Её приветствовали все.

- Я ничуть не сомневался, - Лестранж старший был доволен собой.

За Беллатрикс следом в Слизерин попали Рабастан и Люциус. Последний медленно, чинно дошёл до центра зала и посадил старую кошёлку на свою светлую голову. На его губах играла по-детски жестокая ухмылка.

- Слизерин! Опять Слизерин!!!! – провозгласила Шляпа. Вид у неё был подавленный и напуганный.

Люциус приземлился рядом с Беллой и, наслаждаясь своей долей факультетского внимания, успел шепнуть ей на ухо: «А что такого Вы сказали этой старой развалине, что она так закашлялась?»

Слизеринка не ответила. Это навсегда осталось между ней и прозорливым существом, именуемым Распределяющей Шляпой.

Одиннадцать-2

Tue, 14 Jun 2005 09:25:23 GMT

Eleven. Bellatrix

Хогвартс-Экспресс

На Хогвартс-Экспресс Беллатрикс провожала Мать. Чуть коснувшись тонкими губами её белого лба, миссис Блэк пожелала ей хорошо добраться, и выразила надежду на то, что дочь не уронит честь фамилии, и не посрамит прапрадеда Финеаса. После краткого напутствия Белла направилась к поезду, ничуть не отличаясь от остальных девочек, с такими же тележками, нагруженными различными чемоданами и клетками с совами. У Беллы клетка была пуста, зато на её плече примостился нахохлившийся Ворон, уже достаточно крупная птица с угольно-чёрными перьями и острым надменным взглядом. Фамилиара ей подарили, в день её первого посещения Диагон Аллеи.

Он сидел на своём насесте и не сводил с девочки взгляда. Среди всей живности, предложенной в магазинчике, Белле больше всего приглянулась красивая змейка, но стоило неосторожно протянуть к ней руку, как маленькая гадина зашипела и прыгнула, чтобы ужалить несуществующую угрозу. В этот момент, взмахнув широкими чёрными крыльями, ворон в два взмаха преодолел расстояние до девочки и перехватил голову нервной твари. Когда змею высвободил продавец, она была уже мертва. Ворон же самоуверенно уселся на плечо покупательницы.

- Сумасшедшая птица! Защитник нашёлся! Один ущерб от тебя! – Сокрушался хозяин магазина.

Белла ещё не успела ничего сказать, как миссис Блэк оплатила погибшую змею и выкупила ворона. Когда они покинули заведение, мать присмотрелась к птице, а потом дала совет:

- Назови его Гардиан. Если птица сама садится тебе на плечо, значит, она тебя выбрала. Сейчас я заплатила двойную цену за его жизнь, чтобы он потом отдал за тебя свою.

Беллатрикс звала его Ди. Ворон смирился с таким сокращением, и только поглядывал на хозяйку, точно участь фамилиара была предоставлена ей, а не ему. Ди был разумен, вёл себя прилично, на прохожих не каркал и ничего не боялся. С плеча он не слезал, не пытался взлететь, и даже коготками перебирал осторожно, не желая повредить нежную кожу на плече девочки.

На платформе девять и три четверти было шумно. Маги толпились у поезда: с криками радости бросались навстречу друг другу ученики гриффиндора, приветствовали коллег лёгким кивком головы слизеринцы, шумной толпой обсуждали что-то ученики рэйвенкло, спешили поперёк всех хаффлпаффцы. Родители приветствовали знакомых по старой традиции: кто сердечно хлопал по плечу коллегу из министерства, кто церемонно здоровался за руку с отцом большого семейства. Матери обнимали свои чада, точно никогда их больше не увидят, кто-то плакал, кто-то веселился. Вот два ученика курса третьего-четвёртого затеяли драку, и их разнимают старшие ребята.

Беллатрикс ворвалась в этот мир, точно заново рождаясь. Чувствовала такую свободу, такое бурление адреналина в крови, как никогда в жизни. Она сдала основные вещи в багаж и забралась в поезд. Первое купе было занято шумными детьми, которые даже не взглянули на неё. Второе купе её тоже не обрадовало, там были старшекурсники-рэйвенкло, уже переодевшиеся в свою форму. Не нашлось ей места и в третьем, и в четвёртом купе, и в пятом тоже бы не нашлось, если бы она не обнаружила в нём старого знакомого. В проём отрывшейся двери было видно, что места заняты старшими ребятами, причём все были мальчиками. Первокурсница почувствовала себя некомфортно, и уже приготовилась попросить прощения за беспокойство и продолжить поиски, как вдруг из угла справа её окликнули.

- Мисс Блэк! Проходите! Ребята, посторонитесь! Где Вы были всё это время? Я Вас искал на платформе.

Сначала Белла не поняла, чей это голос, его обладателя скрыл полный мальчик, сидящий рядом. Скрыл совсем и полностью. Но когда приказ был исполнен, стало ясно, что голос принадлежал ни кому иному, как Рудольфу Лестранжу. Он встал, освободив ей место, и помог расположить вещи. Затем каким-то непонятным образом умудрился втиснуться в левый угол у окна, напротив своей подопечной.

- Я Вас представлю нашему скромному обществу. Мисс Блэк – Винсент Крэбб, - Рудольф указал глазами на того самого пухлого мальчика. Щёки мальчика порозовели, а третий подбородок задрожал. Мистер Крэбб явно нервничал, знакомясь с девушками. – А это мистер Паркинсон, - продолжал черноволосый диктатор, на этот раз, указывая глазами на место рядом с ней. Мистер Паркинсон без труда поднялся, поклонился даме и поцеловал протянутую руку.

- Рауль Паркинсон. Очень приятно быть знакомым.

- Беллатрикс Блэк. Мне тоже приятно.

До того рокового момента, когда в дверь постучали, Белла успела узнать Грегори Гойла, Алана Новембра и поздороваться с Рабастаном Лестранжем, который тоже шёл на первый курс. Она не успела толком ничего спросить у него, как дверь открылась, и на пороге купе номер пять шестого вагона появился красивый блондин, достаточно хорошо знакомый всем присутствующим детям, чтобы его представлять.

- Здравствуйте, мистер Малфой. – Рудольф пожал протянутую ему руку. На губах у Люциуса играла улыбка. Он повернулся к Беллатрикс и поцеловал ей пальцы.

- Рад Вас здесь видеть. – Его глаза лучились необыкновенной радостью, и в них горела всё та же свобода, которую ощущали все дети, впервые выбирающиеся надолго из-под присмотра родителей.

- Ну вот, все в сборе. – Подчеркнул Лестранж, когда Люциус Малфой занял место рядом с ним. – Я толком не успел сказать, что хотел. Так вот… - он выдержал паузу, характерную для напряжённого внимания слушателя и продолжил, - Мисс Блэк, Беллатрикс, моя невеста, мы помолвлены. Прошу относится к ней со всей почтительностью господа, на которую вы только способны. Излишним будет говорить, я полагаю, что если кто-то ненароком обидит мисс Блэк, ведь мы же не можем допустить, что кто-то может сделать это специально, дело будет иметь со мной.

Особого впечатления выступление Рудольфа не произвело, но на фоне всеобщего понимания и спокойствия, было заметно, слегка погрустневшее лицо Рауля Паркинсона и слегка удивлённое лицо Люциуса Малфоя. Зачинщик же этой провокационной речи пронзительно посмотрел девочке прямо в глаза и добавил:

- Вы ведь ничего не имеете против, Белла?

Она молча созерцала бегущую со страшной скоростью дорогу за окном, и слушала стук колёс изо всех сил. Нет. Она не была против. Ей даже нравилось. Впрочем, сегодня ей нравилось всё.

Она была одна, и поезд мчал её всё дальше от Лондона. Дальше от матери, наставлений и правил, навстречу ветру новой, ни с чем не сравнимой свободы. В сумке лежала подаренная Боргином книга.

Диагон-Аллея

Tue, 14 Jun 2005 09:23:35 GMT

После покупки котлов и прочего необходимого для школы инструментария, представители древнейшей магической аристократии расстались. Расстались церемонно, не торопясь, как положено в высших кругах общества. Глядя вслед удаляющимся Малфоям, Беллатрикс вдруг подумала, что этот белобрысый мальчик не такой, каким держит себя с отцом. Другой ровно в той степени, в какой она другая в отсутствие матери.

Следующим впечатлением для ребёнка был Гринготс. Они зашли туда, чтобы снять со счёта, как выяснилось, довольно крупную сумму. И пока мать окунала гоблинов-служащих в холодное море своей надменности, девочка рассматривала всё, до чего мог добраться взгляд. Гоблины ей не понравились. У них были жадные и суровые глаза. Но сама архитектура здания поражала детское воображение своей гармонией и чистотой линий.

Перед матерью суетились два гоблина. Было видно, что Блэков ценят и любят здесь. Дочь вмиг проводили в комнатку отдыха, где на маленьком прозрачном столике, оформленном под аквариум, обнаружился горячий шоколад и сладости. Яства, предложенные к напитку, мало интересовали мисс Блэк. Гораздо большее внимание получили серебристые рыбки, плавающие внутри столика. Они кружили в разных направлениях, напоминая суетливых служащих этого заведения.

Через некоторое время мать оторвала её от увлекательного наблюдения, и они снова вышли на улицу. Приглядевшись внимательнее, Белла обнаружила на лице матери собранное выражение. Женщина взяла дочь за руку крепче обычного, и вместо того, чтобы следовать изгибам Диагон-Аллеи, их путь лёг прямо, а потом резко свернул на право. Так нога мисс Блэк первый раз коснулась аллеи Ноктюрн.

Ноктюрн-Аллея ничем не отличалась бы от Диагон-Аллеи, если бы не маги, наполнявшие её. Девочка сразу крепче уцепилась за руку матери, которая всё так же шагала по мостовой как по красной дорожке почёта. Иногда они останавливались, и Беллу представляли куда менее симпатичным типам, чем в начале их путешествия. Внутренне содрогаясь от старческого шипения сгорбленных ведьм и пытаясь спастись от многочисленных скользких взглядов, она не могла дождаться того момента, когда, наконец, всё это кончится, и мать приведёт её туда, куда ей нужно. После окончания школы, Белла будет благословлять каждую встречу на этой чуть тёмной улочке, благодарить мать за каждое знакомство, особенно за то, ради которого Блэки и пришли сюда.

Магазин «Боргин энд Буркс» находился по правую руку, и его сложно было не заметить. Это было крупное здание, сам вид которого демонстрировал заинтересованным клиентам солидность конторы, которая его занимает. Перед тем, как войти, миссис Блэк развернулась к девочке лицом и очень серьёзно попросила её:

- Беллатрикс, будьте добры, ведите себя достойно. Я хочу познакомить Вас с мистером Боргином. Это бесценный человек в своих кругах. Я уверена, Вам ещё не раз в будущем придётся пересечь свои пути. Я хочу, чтобы Вы знали друг друга заранее. Будьте внимательны к его словам. И не отвергайте подарков. Берите, не стесняйтесь.

С этим напутствием мать толкнула дверь, и та распахнулась с тихим шелестом колокольчика, в котором Белле почудилось шипение змеи.

Внутри весь магазин был уставлен малоприятными предметами. Чего только стоила «рука славы», один взгляд на которую мог довести ребёнка до кошмаров, преследующих по ночам. Она помещалась в центре заведения, на самом видном месте, видимо являясь символом ремесла, и периодически сжимала свои ссохшиеся пальцы. Хозяин вышел из-за прилавка, и поздоровался с дамами.

- Какими судьбами? – мистер Боргин имел привычку быстро переходить от любезностей к делу, которая помогала ему весьма успешно вести дела.

- Я хочу представить Вам свою дочь, Боргин. Беллатрикс?

Белла сделала книксен в сторону хозяина, и получила возможность разглядеть его.

Мистер Боргин был человеком не высокого роста, худым и некрасивым. Единственной яркой чертой на его лице были глаза. Чёрные, острые, с цепким взглядом. Они казалось, видели насквозь, разрезая все кожные покровы.

Он посмотрел на маленькую Беллатрикс и криво улыбнулся. В тот момент девочке показалось, что он видит её прошлое, настоящее и будущее, все её тайны и секреты, все её мысли и чувства, и конечно то, что он ей очень не нравится, и то, что её колени подрагивают под куполом длинного платья. Она чувствовала себя без одежды и ещё без маски. Это раздражало и пугало.

- Добрый день, мисс Блэк. Вы ещё не разу у нас не были. Осмотритесь, у нас очень интересно. Такой леди, как вы, у нас должно ОЧЕНЬ понравиться.

Он заставил её обойти все артефакты, выставленные в витринах, он следил за каждым её шагом. И в один ужасный момент, когда мать рассматривала что-то, он подошёл к ней интимно близко, и зашептал ей в ухо колючие, ранящие как лезвие, слова:

- Сейчас я вам не нравлюсь, мисс. Но будет время, когда вы сами придёте ко мне за услугой. А пока, в залог будущей дружбы, примите маленький презент от нашей фирмы.

С этими словами он вложил ей в руку книгу. Книга была в простой чёрной обложке с полу стёртыми буквами названия: «….ая Магия. Тео… и пр….ка». Древность этого артефакта не подвергалась сомнению, ведь переплёт её почти истёрся, и буквы заголовка были написаны от руки.

Чуть слышно поблагодарив, Беллатрикс отшатнулась от него на приличное расстояние.

Вскоре после этого миссис Блэк попрощалась с Боргином. Белла тоже простилась с ним, сделав книксен, стараясь не смотреть в глаза этому страшному человеку.

- Вспоминайте нас чаще. – Добавил этот странный человек на прощание, и лукаво ухмыльнулся девочке в лицо.

Ещё не скоро Беллатрикс поймёт, зачем мать сняла такую крупную сумму со счёта в банке. Не скоро она задумается, КАКУЮ ИМЕННО роль сыграл Боргин в её жизни. Но одно надолго западёт ей в память – это прощание с этим некрасивым человеком. Что было не так в этом прощании, она поняла почти сразу, как вышла на улицу: он не поцеловал матери руку, и она приняла это, как должное.

От11-до17

Tue, 14 Jun 2005 09:22:14 GMT

The Black Young Years

Part Two

From eleven to seventeen

Eleven. Bellatrix

Диагон Аллея

В один из последних тёплых августовских деньков миссис Блэк сочла нужным начать подготовку к отправке своей одиннадцатилетней дочери в школу. Крепко взяв за руку черноволосое чадо, мать семейства трансгрессировала на Диагон-Аллею.

Беллатрикс всегда мечтала побывать в этом вкусном местечке. О нём постоянно упоминали мальчики в своих разговорах. И вот, наконец-то она ступила на тротуар, выложенный крупными гладкими камнями, отполированными постоянным прикосновением множества подошв. Всё вокруг вызывало непреодолимый интерес, который приходилось скрывать ото всех, но потушить огоньки в блестящих от радости глазах было ей не по силам.

Уверенно, с достоинством ступая по улице, точно по кроваво-алой дорожке почёта, мать Блэк привлекала всестороннее внимание. Периодически она сталкивалась со старыми знакомыми, спешащими по своим серьёзным взрослым делам, и перекидывалась парой слов, не забывая представить свою дочь тому или иному важному лицу. В основном эти встречи носили приятную окраску. Холёные маги относились к ребёнку с подчёркнутым дружелюбием и одаривали покровительственными взглядами. Но некоторые столкновения оставляли в душе отвратительный осадок.

Первый магазин, который они посетили, был магазин волшебных палочек Олливандера. «Это то, что Вам потребуется в первую очередь» - убедительно произнесла мать, пропуская Беллу вперёд себя в проём внезапно открывшейся перед ними двери.

Олливандер тут же осыпал комплиментами и восторгами женщину и её дочь.

- О, Миссис Блэк?! Добро пожаловать! Всё так же прекрасны и неотразимы, как заклятия вашей палочки, не так ли? Клён и зуб мантикоры, 10 дюймов. Я помню каждую палочку. – Со счастливой улыбкой заметил он. – А вы, маленькая колдунья, как я вижу, пришли за своей?

Он тут же произвёл измерения, и кинулся к стеллажам. Посыпались коробки.

- Дуб, волос единорога, 11 дюймов… нет…. Это не ваше, не ваше… Единорог, смею заметить, совсем не ваш выбор, мисс. Можжевельник, коготь дракона, 10,7 дюймов… Примерьте к руке… нет, и это не для вас…

Белла уже почти пришла к мысли, что она будет смотреть все эти палочки вечно. Прошло уже два часа, мать опустилась в гостевое кресло и спокойно наблюдала процесс поиска, а Олливандеру, казалось, не свойственно такое чувство, как усталость. И всё же на исходе третьего часа даже умелец был озадачен.

- Миссис Блэк, вы уверены, что юной мисс уже пришла пора выбрать палочку?

Мать высокомерно приподняла правую бровь и ответила продавцу с прохладцей в голосе:

- Совершенно уверена. Вы считаете, что я забыла процедуру получения палочки? У меня три ребёнка. Ищите, она где-то в ваших завалах, мистер Олливандер. Мы и так просрочили время, моей дочери исполнилось одиннадцать ещё в ноябре прошлого года.

- Что же вы молчите! – облегчённо произнёс продавец. – Это всё объясняет. Мисс Блэк, пройдите вон к тому стеллажу, да, сверните налево и идите прямо до упора, выберите коробку, я уверен, вы сразу найдёте её. Как я мог забыть, ведь Ваша мать выбирала так же. Все Блэки ищут сами. – Он сокрушённо собирал палочки по коробкам, и с тихим кряхтением возвращал футляры на места.

Миссис Блэк лукаво улыбалась. Она делала это так редко, что улыбка очень плохо сидела на белом гладком лице, и смотрелась не украшением, а излишней мишурой, которую кто-то по глупости приклеил не к месту. Мистер Олливандер тихо бурчал себе под нос:

- Как я мог забыть? И девочка, вся в мать, так похожи, ну как же…

Белла прошла к указанному стеллажу, и рассматривала коробки. Её взгляд долго бродил по острым выступам разноцветных футляров, до того момента, пока не остановился на крайнем справа от центра. Она потянулась к нему, и коробок сам свалился ей в руки. Она не дождалась помощи хозяина магазина, и с нетерпением развернула хрустящую обёрточную бумагу. Палочка, которая скрывалась в избранной коробке, была тонка, изящна, в меру длинна и цветом напоминала перезрелую черешню.

- О! То, что надо! – воскликнул Олливандер. – Это Ваша. Непременно Ваша. Вы посмотрите, как лежит в руке!

Белла обхватила ручку покрепче, и сделала пару взмахов – из палочки посыпались бордовые искры. У неё возникло ощущение, что теперь она при оружии. И хотя она ещё не умела им толком пользоваться, ощущение спокойствия и удовлетворения утвердилось в душе.

- Вишня, волос фестрала, 12 дюймов. Странный выбор, хотя, если вспомнить ваших предков, они остались бы довольны. – Олливандер присел, так, чтобы оказаться с девочкой одного роста и посмотрел ей прямо в глаза. – Мисс Блэк… Беллатрикс. Запомни хорошенько, что я тебе сейчас скажу, девочка. Это палочка не для простых чудес, не для простых заклятий. Это палочка - боевая. И сколько бы ты не старалась жить мирно, она не позволит тебе этого. Просто знай, и будь готова к такому повороту событий. Удачи тебе, маленькая Блэк.

Пока мать вела её к магазину «Флориш и Блотс», чтобы купить учебники к первому году обучения, Белла думала о своём новом приобретении. Она читала о фестралах в семейной библиотеке, и поняла предупреждение продавца. Волос фестрала не предоставит ей возможности мирного существования. Он столкнёт её со смертью, хоть до сих пор это явление ещё не было ей знакомо. Впрочем, был случай. Однажды мать выжгла очередную дырку на гобелене семейного древа, и демонстративно поведала обитателям дома о смерти Андромеды, старшей сестры Беллы и Нарци. Но девочка понимала, что это не та смерть, присутствуя при которой, обретают возможность видеть фестралов.

Женщина хотела убрать палочку, но девочка не пожелала с ней расстаться. Её пальцы побелели, намертво вцепившись в ручку оружия. С ним она чувство вала себя уверенней, и спокойствие негой растеклось по жилам. С той поры Беллатрикс Блэк не расставалась с ней ни на минуту.

В Фортиан-Фортескью, куда они зашли перекусить, случай свёл их с Малфоями. Отец и сын поднялись из-за стола, и пригласили разделить с ними трапезу. Юный беловолосый франт поцеловал протянутую руку, задвинул за девочкой стульчик и возвратился к обеду. Малфои были похожи друг на друга, как две капли воды: белые волосы, серые глаза, надменный вид и безукоризненная вежливость.

Малфой-старший ухаживал за матерью, не скрывая этого, тонко, изящно, непринуждённо. По их движениям и взглядам было видно, что их что-то связывает, но общественное это «что-то» или очень личное, понятно не было. Поколение чистокровных богатых волшебников, к которому они принадлежали, очевидно, объединяло только одно: глядя на них возникало ощущение, что им принадлежит весь мир. Они расхаживали по улицам точно короли, они покупали так, словно получали дань, они смотрели на всех остальных, слегка удивляясь, что перед ними не падаю ниц.

Они оставляли о себе такую память, как о людях совершенных, без слабостей, без чувств и без ошибок.

Складывалось впечатление, что их невозможно ничем удивить и заинтересовать, ведь у них в глазах светилось презрение к миру, не способному породить ничего нового, им не известного. Возможно, это происходило оттого, что они сами его творили.

А ещё они не носили маски. Зато это приходилось делать их детям. Творить лица по ночам и лицедействовать днём. Только это давало им шанс сохранить себя, свою живость, свои чувства, которые из них выбивали, как пыль из ковра. Они накладывали маски одну на другую, чтобы за этими слоями белого безупречного фарфора не было видно их настоящей живой, пропитанной румянцем кожи.

Малфой-младший во всём усиленно копировал отца, но получалось у него, признаться, не слишком хорошо. Несмотря на внешнюю схожесть, Люциус отличался живостью, острым восприятием мелочей и, в отличие от отца, словно излучал свет. Белле тогда подумалось, что отец и сын похожи на ледяную скульптуру и солнечный луч. Когда взгляд Люция, светящийся благодарностью, благоговением и некоторой долей страха, устремлялся к отцу, человеку могущественному, красивому и достойному всеобщего уважения, ледяная корка равнодушия на губах совершенства слегка подтаивала, и оказывалось, что мистер Малфой умеет улыбаться. Глаза его оставались ледяными, и лепка его образа вечной мерзлоты никогда не искажалась гримасой эмоции. Но уголки губ слегка вздрагивали от невозможности удержать улыбку. Так невозможно для зимних ледяных горок удержать первую капельку воды, вызванную шальным солнечным зайцем, решившим прокатиться.

После трапезы, они вместе отправились в магазин «Всё для квиддича». И у Беллатрикс появилась ещё одна мечта – небо. Небо, к которому она могла стать ближе. Люций премного удивился, заметив, какими глазами эта девочка смотрит на мётлы. Он привык к тому, что девочки интересуются куклами. Но чуть позже дети вместе, как заворожённые, приклеились к витрине, и не могли оторвать глаз от последней модели «Чистомёта». Их обсуждения были прерваны родителями.

- Что ты так смотришь на эту метлу, Люций? Нравится? – мистер Малфой, обнаружив сына у витрины, с любопытством взирал на его лицо.

Беловолосый франт утвердительно кивнул головой.

- Тогда бери. Когда нравится, надо не смотреть, а брать. Ты хорошо понял меня, мой мальчик?

Счастью их не было предела – мечта вскоре стала реальностью. Из магазина оба ребёнка вышли обладателями самых скоростных на то время мётел.

После радостей вольных покупок, Малфои и Блэки посетили мадам Малкин. Миссис Блэк и мистер Малфой удобно устроились в уголке, за небольшим столиком и завели светскую беседу, пока с младшего поколения снимали мерки. Подражая старшим, Люциус начал расспрашивать Беллатрикс о здоровье сестры, кузенов и прочих домашних, обдумывая про себя своё будущее в школе. Юная леди отвечала машинально, параллельно пытаясь поразмыслить над тем, в какую сторону изменится её жизнь, когда настанет переломный момент, который происходит у каждого ребёнка, наделённого магическими способностями. Когда она сядет в Хогвартс-Экспресс, приедет в Школу, и будет жить в одной комнате с ещё четырьмя девочками. Она будет учиться магии, и будет ОДНА. Совершенно ОДНА.

У детей, стоявших на скамеечке недалеко друг от друга было много совершенно разных, абсолютно не пересекающихся раздумий по поводу школы, но на одной и той же мысли они останавливались со страхом. Они оба боялись не оправдать возложенные на них надежды, огорчить родителей, оказаться хуже, чем о них думают. Эта мысль судорогой сводила скулы лица, она была кислой и противной на вкус. В какой-то момент, когда разговор шёл о солнечной погоде и летних развлечениях, Люций и Белла одновременно поморщились. Но о тех ужасах, что терзают их розовую плоть под маской белоснежной вежливости, не мог сказать ни один. Они не привыкли делиться своими слабостями. Впрочем, они вообще ни чем не привыкли делиться.

Пятый

Tue, 14 Jun 2005 07:35:58 GMT

Eleven

Мать

В доме Блэков не очень жаловали музыку. И всё же, когда никого не ждали к обеду, к ужину, и ничьи визиты по важным делам не нарушали покой, миссис Блэк, послонявшись без малого пол часа по дому просто так, спуская раздражение на домовых эльфов и детей, не находя иных развлечений, садилась за красивый чёрный рояль. Минут десять она разыгрывалась, а после пела ровно три романса, причём первым всегда одно и то же сочинение прадеда Блэков на французском языке. Больше ей казалось неприличным, а ради меньшего не стоило и садится за инструмент.

В такие моменты, Беллатрикс старалась не попадаться ей на глаза. Но как только мать входила в комнату с окнами на запад, в которой так приятно было любоваться закатами, Белла и Нарци тихо подкрадывались к дверям, предвкушая удовольствие.

Мать поднимала своими точёными белыми пальцами крышку огромного рояля, точно распахивая ему пасть, и громадина улыбалась ей во все свои белые и чёрные клавиши. Стараясь дышать как можно реже, сёстры устраивались настолько удобно, насколько может быть удобно стоять, из всех сил прижимаясь к холодной глади двери, и замирали. Пока мать разыгрывалась, они ещё смели перешёптываться, но при первых же звуках чарующего голоса, приоткрыв рот от напряжения, вслушивались в песню.

Беллатрикс было очень стыдно признавать свою любовь к музыке. Но она не могла пропустить ни одной ноты из тех мелодий, которые выводил голос из-за двери. Это был сильный чарующий вокал, который умел гибкой змейкой проникать в душу и так сжимать лёгкие, что девочка забывала дышать, вся растворяясь в звуке и переливах. Этот голос из-за двери действовал на внимающих ему точно запрещённое проклятие "Империус". Пока он продолжал свою песню, души в лёгких телах на дрожащих от напряжения, подгибающихся ногах, находились в состоянии выхода в астрал, и счастье девочек составляло то, что двери распахивались наружу, а не вовнутрь, и они могли беспрепятственно доверить прочным створкам свою тайну.

Когда мать заканчивала третью композицию, девочки уходили не дослушав. Слишком велик был страх, что их поймают. Точно по невидимому сигналу кукловода, тела обретали возможность движения, и они, стараясь не шуметь, расходились в разные стороны коридора. Так было всегда, но, как известно, всё тайное становится явным, рано или поздно. Но лучше уж поздно.

В один из дней, когда Нарцисса тяжело болела, и целый день не поднималась с постели, а Белла страдала от безделья, Мать, устроив очередную взбучку Кричеру, направилась в известные комнаты с окнами на запад. Старшей мисс Блэк смертельно надоело сидеть взаперти в душной комнате, исполняя роль развлечения для больной, и, как только в коридоре стих гул шагов, она «коршуном за добычей» кинулась в правое крыло здания.

Прячась за колоннами и выступами, стараясь ступать как можно тише, тяжело дыша, она добралась до заветных дверей и приготовилась замереть, прильнув щекой к их гладкой ледяной поверхности.

Она была неосторожна. Она слишком забылась, потеряла бдительность. Она вся ушла в чувство, в желание услышать эту музыку, испытать дрожь в коленках, и слиться в единое с волшебным контральто. Она очнулась от забытья, когда к её плечу прикоснулась властная рука матери. Лицо миссис Блэк не предвещало ничего хорошего. Женщина распахнула дверь и жестом пригласила Беллу пройти в комнаты с окнами на Запад.

Застуканная на месте преступления, мисс Блэк вошла в распахнутые двери музыкального салона. Комната, которая столько времени являлась запретным садом в родном доме, предстала перед глазами восхищённой и напуганной одиннадцатилетней девочки. Высокие своды потолка казались выбеленными до снега, стены украшали шёлк и картины, большинство которых принадлежало эпохе Ренессанса.

Мебель, мягкие диваны и обитые кровавым бархатом софы, впитала в себя пыль веков, и цвет, и запах, присущий только очень древнему красному дереву. Тяжёлые занавеси в багровых тонах были распахнуты, обнажая белый тюль, который пропускал лучи заката, волшебным образом превращающие выбеленный потолок в совокупность размытых акварельных пятен всех оттенков красного. Чёрный рояль помещался около самого окна. Он был так величественен, так приковывал взгляд, что Беллатрикс застыла в нерешительности, не зная, как приблизиться к нему. Мать, всё это время стоявшая у неё за спиной, подтолкнула её в спину, и небрежным жестом повелела сесть напротив окна.

Сама женщина опустилась на концертный стул возле рояля, взяла ноты, и закутала в чёрных точках на тонких линиях свои белые руки, словно они принадлежали этим линиям и являлись их неотъемлемой частью. На минуту повисло напряжённое молчание, которое ничуть не раздражало мать, но неизменно волновало дочь. С каждым вдохом этого чужого воздуха, пропитанного закатными лучами, точно ароматами крови, юная леди ощущала это напряжение всё острее. Мать пробежалась чернотой своих глаз по полотнам нот, а потом окунула в эту черноту Беллатрикс.

- Я плохо воспитала Вас. Кто учил Вас подслушивать в этом доме? Ваша сестра – образец для подражания, а как ведёте себя Вы? Я разочарована Вашим поступком.

Белла опустила глаза. Чёрное платье матери, заполненное алыми отблесками, приковывало её взгляд не меньше точёного белого лица, чья мимика из года в год не менялась и на йоту. Она не стала выдавать сестру.

- Простите меня, я хотела послушать, как Вы поёте.

- Не послушать, а подслушать. Если хотят выслушать, разве стоят у дверей? – Миссис Блэк устанавливала ноты на рояль, - Вот теперь Вы будете СЛУШАТЬ, а не подслушивать.

И белые руки подняли чёрную крышку этого исполина, и он снова улыбнулся своей страшной улыбкой. Этой улыбки девочка не сможет забыть никогда. На этих белых клавишах, так напоминающих ровный ряд зубов, который прорезают узкие глянцевые щели, играли кровавые закатные пятна. Точёные пальцы коснулись клавиш, и принялись выдавливать из них всё тот же романс, с которого всё начиналось всегда. Неизменно. В миссис Блэк неизменным было всё. А потом Белла услышала этот голос так близко, что у неё закружилась голова, и от счастья перед глазами побежали чёрно-красные точки. Этот голос составлял квинтэссенцию всего, что бурлило в крови Блэков с самого начала династии. Он отражал возможность невозможного и невозможность возможного одновременно.

Романсы, которые мать выбирала, чтобы эти стены в багровых тонах выслушали их, всегда отличались один от другого, как отличаются белый и чёрный. Но каждый из них звучал бы из других уст бренно, пусто, поверхностно и вычурно. И только от фигуры этой хрупкой женщины, по своей худобе схожей со смертельно больной, исходило отражение всех поколений Блэков и смысл бытия этого дома. Сидя за этим старинным инструментом, окружённая видениями Ренессанса и лучами заката, она находилась в единственно верное время на единственно верном месте.

Беллатрикс не могла сказать, что она любила свою мать. Не могла сказать, что та любит её. Она не могла признаться себе, что ей не хватает тепла этого ледяного человека. Но, не смотря ни на что, та бесконечная глубина в голосе и глазах этой чужой и такой близкой женщины всегда завораживала её. Она знала, что за проступок её ждёт жестокое наказание, она знала, что возможно больше никогда не услышит такого голоса матери так близко, так внутри себя, но не жалела о своём просчёте ни на минуту.

Ведь то, что кто-то не любит тебя так, как тебе хочется, не значит, что он не любит тебя всей душой…

Четвётый

Tue, 14 Jun 2005 07:34:47 GMT

Ten

Поцелуй

В доме было шумно, и отовсюду доносилась музыка. Шуршали юбки, стучали каблучки, важно прохаживались туда-сюда кавалеры в бальных фраках и дамы в платьях по старинной моде, на любом свободном пространстве мелькали веера, дорогие мантии. Отблески бриллиантов, которыми в количестве украсили себя леди, наполняли дом внутренним сиянием, а строгие лица джентльменов сдерживали праздничную атмосферу в рамках дозволенного.

Обе девочки, одетые как должно, сидели на софе в гостиной и созерцали процесс прихода гостей. Нарцисса была в упоении. Беллатрикс же смотрела на всё это светопреставление снисходительно. Зрелище разряженных в пух и прах пар не смущало ей душу, всю эту возню она находила скучной, и с нетерпением ждала приезда дядюшки, с которым непременно пожалуют кузены Регулус и Сириус. Регулус, конечно, будет канючить, но с Сириусом можно что-нибудь придумать и как-нибудь развлечься.

С завидной периодичностью к девочкам подходили взрослые, мать, в бордовом платье с длинным шлейфом представляла их. Они делали книксен, джентльмены отвечали лёгким поклоном головы. Иногда им представляли мальчиков, своих сыновей. Каждый из них был, несомненно, чистокровным магом, безупречно одет и прекрасно воспитан. Многих из них Белла видела ранее, они были отпрысками друзей семьи.

- Я вас представлю. Ивэн Розье, мои дочери, Беллатрикс и Нарцисса.

Высокий мальчик с узким лицом и живыми золотистыми глазами. Протянуть руку. Опустить глаза. Поднять глаза на мать. Опустить.

- Фредерик Нотт, мои дочери, Беллатрикс и Нарцисса.

Мальчик как мальчик, каштановые прямые волосы собраны в хвостик. Одного роста с Беллой. Неулыбчивая, кислая физиономия. Протянуть руку. Опустить. Улыбнуться.

- Люциус Малфой, мои дочери…

Высокий мальчик с белыми волосами и очень светлыми глазами. Улыбается, с достоинством держит голову, не сутулится. Красивый. И прекрасно это знает. Протянуть руку.

- Прошу Вас и вторую руку, чтобы правая не была обижена мной. – А он джентльмен…

Протянуть вторую. Опустить. Нарцисса уже не удивляется и подаёт обе руки. В её взгляде вспыхивает обожание, как при виде новой красивой куклы.

- Рудольф и Рабастан Лестранж. Белатрикс и Нарцисса Блэк.

Высокий крепкий мальчик с чёрными волосами и пронзительными холодными глазами. Беллатрикс поёжилась под их взглядом, но руку подала. Ей понравилось то, что он не копировал того беловолосого, и не попросил второй руки. У него были свои манеры. Руку он брал своей так, что если бы он её не отпускал сам, освободиться от железных пальцев было бы невозможным делом. На его бледном лице не наблюдалось и тени улыбки, и на Беллу он смотрел пристальнее, чем на её сестру.

Его брат, ровесник Нарциссы, был мало примечателен, внешность его была чем-то похожа на брата, и только взгляд был чуть мягче.

Наконец закончилась процедура знакомства. Кроме новых лиц, на День Рождения матери приехали многие знакомые сёстрам мальчики. Альберта Эйвери, Эдварда Забини и Северуса Снейпа Белла уже знала, в особенности последнего, по их молчаливым прогулкам в парке. Взрослые удалились в бальный зал, где звучал вальс и начался бал.

Не зря, ох, не зря Миссис Блэк окружала своих дочерей таким богатым выбором мужского общества. Окружённая вниманием со всех сторон, Нарцисса была счастлива. Белла исподтишка наблюдала за каждым из мальчиков и отмечала про себя. Она была огорчена. Сириус не приехал. Он опять выкинул какой-то непозволительный номер и был наказан.

Тем временем в узком детском кругу происходила борьба за лидерство. Регулус сидел тихо, Нотт спорил с Розье, мальчик Снейп читал книжку, изредка поглядывая на всех поверх страниц, Эдвард Забини невозможно краснел и лепетал ей что-то о погоде. Альберт и Рабастан изо всех сил пытались привлечь внимание Нарциссы. Если быть точнее – отвлечь её внимание от юного щёголя Люциуса Малфоя. Зная Нарциссу, Белла могла бы спасти кучу их времени, объяснив, что у них ничего не выйдет. Из дверей бальной залы зазвучал очередной вальс. Люциус грациозно поклонился Нарциссе и пригласил её на танец. Все замерли. В создавшемся молчании смешок Беллатрикс прозвучал громом. Но долго ухмыляться над вытянувшимися лицами Эйвери и Лестранжа младшего ей не пришлось. Она не сразу заметила, что рядом с ней в ожидании стоит высокая тощая фигура Рудольфа, склонившегося в поклоне. Она приняла приглашение. Ей тоже хотелось танцевать.

Две пары закружились в вальсе. Беллатрикс казалось, что пол уходит из-под ног, а комната давно приобрела форму шара. Это было как с Сириусом. Она не могла уступить мальчику, чьи руки держали её так крепко, что пальцы впивались ей в лопатку. Не закрывать глаза и не отводить взгляд. Рудольф смотрел ей в лицо оценивающе и словно куда-то внутрь неё. Когда комната перестала вертеться, мальчик понимающе взял её под руку и, поклонившись, посадил в кресло. Девочка была ему благодарна. Сама бы она не дошла. Немалое удовольствие ей доставило зрелище того, как пошатывался беловолосый франт, подводя свою даму к софе.

Разговор вошёл в обычную колею. Теперь её внимание занял Рудольф. Они успели обсудить несколько книжек, которые оба читали, до того, как мальчик, сделав пугающе серьёзное лицо, предложил прогуляться. Он подал ей руку, и она приняла её. Общество юной магической аристократии с удивлением посмотрело им вслед.

Они дошли до беседки, а потом прогулялись до озера. Белле стало холодно, и мальчик заботливо накинул ей на плечи свою мантию. Через какое то время молчание между почти чужими друг другу детьми стало напряжённым. Вдруг Рудольф развернул её лицом к себе, взял её руки в свои, и произнёс:

- Беллатрикс. Я много думал о нас. Когда нас представили, я понял правоту родителей. Я хотел бы выразить надежду, что Вы тоже не разочарованы.

Белла была ошеломлена. Её взгляд светился досадой и непониманием.

- Рудольф… Вы… Какие родители? О чём?

- Я могу поцеловать Вас. – Сообщил он, как бы, между прочим.

- Что? С какой стати?! – Белла отскочила от мальчишки и встала в позу.

- Как! Вы что, до сих пор не знаете? Нас родители помолвили год назад!

Шок, в котором находилась девочка невозможно описать. Она недоверчиво произнесла:

- Так что, получается, что ты мой жених? – от удивления она сразу перешла на «ты». А может, просто не считала нужным обращаться к жениху на «вы».

- Да. Ты моя невеста. – Его глаза в темноте отсвечивали очень зловеще. – И я могу тебя поцеловать.

Его черты заострились, и он стал похож на хищника. Осторожно, стараясь не спугнуть жертву, мальчик продвигался вперёд. Сердце Беллы стучало. Она понимала, что, в сущности, не могла отказать. Но её охватило непривычное волнение. Он надолго уставился девочке в глаза, а потом, вдохнув поглубже, быстро коснулся своими губами её щеки. Губы у него были жёсткими, и холодными.

Беллатрикс была разочарована. Столько шуму из ничего.

Это был первый и последний раз, когда будущий муж Беллы, Рудольф Лестранж, заставил её испытывать к своей персоне романтический интерес…

Третий

Tue, 14 Jun 2005 07:33:45 GMT

III

Nine

Драка

- Белла! Белла! Ты только посмотри! Регулус опять шлёпнулся в лужу!

Высокий и крепкий мальчик лет восьми разве что только не пританцовывал от радости.

Беллатрикс окружала белая мгла, и она шла на звук. Поймав за руку Нарциссу, она потащила её сквозь ватное море, и, выйдя на мальчиков, увидела плачущего брата в луже и рядом с ним торжествующего гордого победителя.

Лето выдалось дождливым и холодным, и в парке Блэков было до невозможности сыро и туманно. И хотя дальше двух локтей не было ничего видно, дети носились по мокрой земле, пользуясь отсутствием матери, которая возвращала визиты знакомым.

Детей было четверо.

Маленький черноволосый мальчик, очень хрупкий и узкий в кости, болезненно бледный и очень несчастный. Это именно он только что шлёпнулся в лужу. Регулусу было страшно обидно, что над ним насмешничают. Он был неуклюжим и вечно во что-то вляпывался. Хотя к острым шпилькам он уже привык. Его брат частенько упражнялся в остроумии на его счёт. Это он стоял от лужи справа и улыбка его светила фонариком сквозь белую вату тумана. Копна чёрных как смоль волос обрамляла аристократический овал лица, а синие глаза на этом лице горели самоуверенностью и наглостью. Он был ровесником Нарциссы, ему было всего семь, но выглядел он старше.

Когда подошли кузины, он выпрямил спину и подбоченился, уперев руки в боки.

- Регулус! Прекрати реветь! Мальчики не должны плакать! - Беллатрикс грозно взирала на брата из-под сведённых бровей. Нарцисса сжала руку сестры и холодно смотрела на пытающегося подняться из лужи. Плачущий мальчик - это невозможное зрелище. Она думала, что такого не бывает, и теперь была растеряна.

- Смотри, он даже встать не может! Регул - плакса! Регул - плакса! – Сириус показал брату нос и довольно улыбнулся.

Белатрикс встала против него и скопировала его позу. В тёмных глазах зажглись огоньки злости. Сириус заметил это, и улыбка судорогой перекатилась по лицу в ухмылку.

- Смотри Сири, как бы и тебе не навернуться, - Беллатрикс мечтательно возвела глаза к небу, - знаешь, как это бывает, здесь так скользко...

Мальчик сжал кулаки и выпятил грудь.

- Ты что, считаешь, что я плохо держусь на ногах, кузина? Не желаешь проверить? А то случаи всякие бывают, а вдруг ты тоже испачкаешь ручки?

Они стояли лицом к лицу, уперев руки в боки, и пускали глазами злые молнии друг в друга. Оба чёрные с белым, оба крепкие и красивые. Беллатрикс держала за руку испуганную младшую сестру, а между ними, сидя в луже, плакал маленький Регулус.

Черноволосая девочка откинула локон с лица и с вызовом бросила:

- А что? Проверим. Наперегонки, до беседки, на счёт три. Согласен?

- Согласен! - и они ударили по рукам так, что в локтях заболело.

Забыв о сестре и брате, они тут же развернулись в одну сторону и приготовились стартовать.

- Раз... - начал отсчёт Сириус.

- Три! - выкрикнула Белла и сорвалась с места.

Тонкие каблучки туфелек очень мешали бежать, но она не сдавалась, рядом слышалось придыхание Сириуса и периодически взлетали вверх брызги, когда кто-то из них с разбегу ступал в озерца воды. Вокруг ничего не было видно, туман был таким густым, что казалось, бежишь в пустоте. Ни того, ни другого соперника этот факт не волновал, их волновала цель: прийти первым. Они мчались сквозь клочки всё густеющей липкой ваты, ветки обдирали им щёки, пытались выколоть глаза. Они оба взмокли, покрылись грязью, хрипло дышали, но продолжали состязание, не желая уступать. Белла почувствовала, что её бок вот-вот разорвётся от боли, а во влажных объятиях тумана дышать становится всё трудней и трудней. Хриплое придыхание кузена было слышно уже очень близко, рядом с её правым плечом, и она решилась на манёвр.

Из последних сил девочка рванулась вперёд. Сириус, очевидно, почувствовал это и тоже прибавил ходу. Слегка затормозив, она выставила ножку вправо и конечно добилась желаемого результата. Через секунду о ногу споткнулся Сириус. И она уже хотела бежать дальше, но не рассчитала и, не успев убрать подножку, свалилась на мальчика. Боль, обида и злость вырвались наружу, и, вцепившись друг другу в волосы, они клубком покатились по грязной склизкой земле парка. Белла царапалась и кусалась до крови, Сириус напрочь забыл, что она девочка, и осыпал её ударами куда придётся. Оба они были похожи на грязных, мокрых, злых котят, дерущихся не из-за пищи, но из принципа, потому что в стае кто-то должен быть первым, лучшим.

Их драка была прервана горкой, не менее скользкой, чем любой другой склон в это время года. Кубарем они скатились вниз, и их разнесло в разные стороны. Драчуны дали себе пол минуты отдыха, а после вскочили на разбитые колени, и, ощетинившись, уставились на противника.

Двое, девочка и мальчик, грязные, в порванной местами одежде, в синяках и ссадинах, гордо вздёрнув нос и сжимая кулаки, сидели в одной большой грязной луже, находясь по пояс в глиняной жиже. Фигурно запутавшиеся репьи в волосах создавали жалкую пародию на причёску аристократа. А в глазах огоньками вспыхивала злоба и желание возможно скорого отмщения. Сириус достал из кармана грязного сюртука белоснежный кружевной платок, чудом не промокший во время драки, и вытер лицо, демонстрируя обнажившейся под грязью синяк вместо глазной впадины, и криво усмехнулся. Усмешка мало гармонировала с его нынешним обликом и выглядела жалкой.

Тем временем с горы до них донеслись голоса Нарциссы и Регулуса. Ни одна из враждующих сторон не подала голоса, но это их не спасло. Туман в низине начал рассеиваться, и взорам ищущих предстала картина сражения.

- Белла! - тонко взвизгнула Нарцисса, и испуганно закрыла лицо ладонями. Регулус улыбался. Улыбался, как никогда в жизни.

- Ну, кто победил? - крикнул он вниз.

Вопрос повис в воздухе. Дело в том, что у беседки так никто и не появился, а значит, победителя не было. При том положении, которое сейчас занимали оба претендента на победу, было бы очень трудно определить итог сражения, как "ничью".

Это было поражение для обоих...

Продолжаю выкладывать. Часть вторая

Tue, 14 Jun 2005 00:29:38 GMT

Eight

Куклы

Сквозь стекло ничего не было видно. Казалось, что снаружи всё покрыто ватой, такой густой, тягучей и вязкой, как пастила. Туман пугал, и в тоже время создавал иллюзию уюта. Здесь, в просторной зале было спокойно, каждый предмет был давно знаком и тщательно изучен.

- Белла! Посмотри, как я её одела. Ей идёт этот цвет, правда?

Маленькая девочка с золотистыми волосами смотрела на Беллу вопросительно капризным взглядом. В нём была смесь гордости за себя, и требование похвалы и немедленного восхищения. Она показывала сестре, девочке постарше, с тёмными волосами, большую фарфоровую куклу, которую нарядила в зелёное платье. Волосы у куклы были того же цвета, что и у хозяйки, а глаза пронзительно синими.

- Нарци, она белая, мама говорит, что к белому подходит любой цвет. – С напускным раздражением заметила Белла.

- Неправда! - воскликнула та с возмущением. - Ты ничего в этом не смыслишь. Вот горчичный ей не подойдёт. А красный будет отвратителен!

Черноволосая девочка надула щёчки.

- Мама всегда права. Ты же знаешь, какая она красивая. И ей идёт всё, потому что она почти такая же белая.

- Но Элизабет не вся белая! - возразила юная модница. - У неё золотистые волосы, синие глаза и ещё она румяная!

Беллатрикс подбоченилась и вздёрнула носик. Она нашла убийственный аргумент, который доказывал её правоту.

- А мама говорит, что румянец - это дурной тон. Настоящая леди должна быть бледной!

- Ты хочешь мне сказать, что моя Элизабет не настоящая леди?! - с влажным блеском в глазах воскликнула Нарцисса Блэк, младшая сестра Беллы, капризный и очень ранимый ребёнок.

- Если у неё румянец - значит нет. - С непоколебимостью отрезала Беллатрикс.

И началось. Началось светопреставление. Сначала стало тихо, как в склепе. А потом начали раздаваться редкие всхлипы, всё громче и громче. Белла лихорадочно пыталась понять, чем же так обидела Нарциссу, что та плачет. Саму её довести до слёз было крайне сложно, и она не понимала, как можно плакать из-за какой-то куклы. В конце концов, она ринулась к сестре и, схватив куклу за волосы, резко потянула на себя.

- Отдай!

Светловолосый ангел заревел пуще прежнего, и вцепился в куклу намертво.

- Отдай мне, - сказала девочка чуть мягче, - я сотру ей румянец, и она будет настоящей леди, самой настоящей, правда-правда!

Дитя шести лет от роду продолжало свою концертную деятельность и никак не реагировало на деловое предложение обидчика. Беллатрикс тем временем решила предпринять последний способ примирения. Она прекратила попытки отобрать предмет спора и отряхнулась.

- Да ты только посмотрись в зеркало, Нарци! - начала она свой манёвр. - У тебя самой появился румянец, и глаза красные. "А всё из-за какой-то дурацкой куклы!" - подумала она про себя.

Концерт прекратился так же внезапно, как и начался. Девочка в голубом платье, не выпуская куклы из побелевших от напряжения пальцев, подбежала к большому зеркалу в чернёной оправе, и с опаской заглянула в глаза своему отражению. Отпрыгнув на полметра, юная леди уже открыла очаровательный ротик, чтобы продолжить вокальные репетиции, но Белла была начеку.

- А если ты не прекратишь плакать, то лицо так и останется красным!

Ротик закрылся. Сестра на миг замерла, уставившись в зеркальную поверхность. Там отражалась симпатичная заплаканная девочка, с раскрасневшимися щеками и глазами. К своей груди она прижимала белую куклу в зелёном платье. Губы у девочки подрагивали, и уголки рта смотрели вниз. Черноволосая девочка подошла к сестре, расправила складки на её голубом платьице и улыбнулась.

- Ну вот, уже лучше, краснота сходит, и совсем скоро ты снова будешь настоящей леди.

Уголки рта поползли вверх, хоть симпатичные губки "бантиком" всё ещё подрагивали, готовые немедленно "упасть" вниз.

- Ты такая красивая, Нарци! Ты самая лучшая! Только посмотри на себя. Когда ты вырастешь, ты будешь самой красивой в школе!

Личико ангела просветлело и потихоньку начало светиться.

- Правда? - спросил ангелочек больше для собственной сатисфакции.

- Ну, конечно, правда! Разве я могу тебе говорить неправду?! - ответила сестра чуть натянуто. Сделав вид, что не заметила этой натянутости, Нарцисса потянулась вверх, и повисла на сестре. Та приподняла её и покружила. Это был такой маленький ритуал, секретный от матери, которая вообще не одобряла проявления чувств.

Затем девочки вместе свели румянец со щёк злополучной куклы, и лишь тогда успокоились совершенно.

- Давай играть! - предложила Нарцисса. - Эльфы принесут ещё кукол, а мы будем их наряжать, они будут танцевать и петь! Давай! Давай!

У Нарциссы было столько кукол, сколько не было, наверное, во всей Британии. Ни одна из них не задерживалась в руках ребёнка дольше двух суток. Куклы надоедали ей так быстро, как надоедает ежедневная утренняя овсянка. Она бросала их на том месте, где она обретала новую игрушку, и эльфы складывали их в одну из кладовок. Белла искренне испугалась, что сестра сейчас прикажет эльфам вытащить всех кукол...

- Нет. Я уже слишком большая, чтобы играть в куклы.

- Неправда! Тебе только восемь! Ещё можно!

В это время в комнате появился эльф и, наконец, объявил о поданном обеде. Это был первый и последний раз в жизни Беллатрикс Блэк, когда она сказала спасибо домашнему эльфу.

Начинаю выкладывать "Чёрную Молодость"

Tue, 14 Jun 2005 00:22:52 GMT

The Black Young Years

Part One

From seven to eleven

Seven

Ничья

В парке было тихо. Ранняя осень, золотые листья, прозрачный воздух, сладкий запах и всё ещё прогретая солнцем земля. На скамейке с видом на заходящее солнце восседала черноволосая девочка с серьёзным белым личиком. Её платьице трепал ветерок, юбки шелестели и покачивались в такт ножкам, которыми девочка, казалось, пытается раскачать скамейку. Ножки как ножки: стройные щиколотки, очаровательные чёрные туфельки, чулочки... Они были скрещены в нетерпеливо напряжённом жесте. Девочка морщила свой аристократический лобик, и острый носик её смотрел вверх. Словом, весь вид Беллатрикс Блэк представлял собой сплошную демонстрацию недовольства, замешанного на раздражении.

На том же широком пространстве резной беседки, отодвинувшись от девочки на максимально возможное пространство, зажался маленький черноволосый мальчик. Вид у него был слегка испуганный, но очень гордый. Его ломаный профиль смотрел в противоположную местонахождению девочки сторону, подбородок был вздёрнут вверх, а руки сложены замком на груди. Ногу он закинул на ногу, и сам себе казался очень похожим на взрослого.

Оба юных представителя магической аристократии были бы не прочь убраться подальше друг от друга, но фамильная гордость не позволяла ни тому, ни другому пересесть на соседнюю скамью, и тем самым уступить противнику поле молчаливого сражения. А пока на данном пространстве, широком для одного взрослого, но очень узком для двоих детей, невзлюбивших друг друга с первого взгляда, ничего не происходило. Мальчик исполнил свой святой долг и вжался в правый поручень, демонстрируя девочке взаимность в претензиях на беседку, а юная леди Блэк не могла позволить себе подвинуться к левому поручню, потому что хорошо помнила все наставления матери о том, что и как должна делать истинная леди. Таким образом, изображая ужасную, непереносимую скорбь на испорченной надменностью физиономии, она продолжала раскачивать хорошенькими ножками в чёрных туфельках, сидя на середине скамьи и сохраняя всё ту же напряжённость.

Солнце село за горизонт и сразу похолодало. По прошествии некоторого времени, девочка зябко повела плечами и слегка повернула личико вправо, где ютился уже окончательно замёрзший, но всё ещё очень гордый мальчик в чёрном. Мальчик опасливо покосился влево, и его соседка тотчас же вернула голову в прежнее положение.

Погода переменилась. Подул пронизывающий ветер, небо заволокло серой хлябью, из которой немедленно заморосило. Ещё пару минут девочка продолжала в напряжении покачивать ногами, но когда дождь начал расходиться, она гордо поднялась с насиженного места, обернулась к молчаливому соседу, и колко, с ехидцей произнесла: "Я возвращаюсь в замок. Ты, если хочешь, можешь оставаться". В тот момент мальчик с вызовом посмотрел на неё, и они встретились глазами.

Он был похож на затравленного зверька, если бы не эта режущая взгляд гордая посадка, прямая спина и пронизывающие острые глаза. Он явно замёрз, но по нему это не было бы заметно, если бы его не выдавало лёгкое постукивание зубов. "Мне нужно найти отца": сообщил он в пустоту. Белла скривила личико, и мальчик поспешно вскочил со своего места. Он наконец-то вспомнил - джентльмен не должен сидеть, если леди стоит. Дети оказались на непозволительно близком расстоянии друг от друга, равном полуметру. Белла была заметно старше и выше, и свой недостаток роста молодой человек пытался сгладить высоко вздёрнутым носом. И хотя нос у него был несколько длинноват, это всё равно не спасало его положения. Он набрался мужества и попытался подать девочке руку по всей форме этикета, и очень надеялся, что напыщенность жеста скроет деланную брезгливость во взгляде. Именно в этот, несомненно, исторический момент данной прогулки небеса устали медлить, и ливень разошёлся на всю катушку. Оба отпрыска древнейших фамилий магической аристократии одновременно посмотрели вверх, друг на друга и, забыв о всяком этикете, помчались в сторону замка, как и положено семилетней девочке и пятилетнему мальчику - во весь дух.

В замок они вбежали почти одновременно, запыхавшиеся и промокшие до нитки.

- Беллатрикс Блэк, что я вижу! Ты опять носишься точно дитя! - Миссис Блэк сурово поглядела на дочь.

- Надеюсь, прогулка на свежем воздухе вам удалась. - Заметил серьёзного вида мужчина в чёрном сюртуке и с таким знакомым носом.

- Ты можешь идти к себе, Беллатрикс. - холодно заметила миссис Блэк, - Переодевайся и спускайся к ужину. А Северус пока отогреется у камина.

Она произнесла заклинание и высушила одежду на мальчике.

С достоинством Беллатрикс Блэк, средняя дочь миссис Блэк, семилетняя леди, сделала книксен, взошла по винтовой лестнице и скрылась за поворотом. Черноволосый мальчик угрюмо посмотрел ей вслед и кивнул головой. Нельзя с уверенностью сказать, что творилось на уме у этих упрямых детей, но совершенно неопровержимым оставался факт того, что оба остались довольны совместной прогулкой.

Ничья... опять ничья...

Мне нужно сказать тебе два слова....

Mon, 13 Jun 2005 23:58:41 GMT

Avada Kedavra!